французский кабинет принял решение закрыть границу с Испанией и прекратить экономические отношения с ней. Кроме того, предлагалось обсудить испанский вопрос на Совете Безопасности ООН. Бидо обратился к англичанам и американцам, призывая их поддержать эти шаги, что означало бы введение экономической блокады Испании[2496]. Те не желали не только этого, но и вынесения испанского вопроса на Совет Безопасности, где СССР получил бы возможность влиять на развитие событий. И британские начальники штабов, и руководство министерства иностранных дел уже склонялись к американской точке зрения, что русские хотят разжечь гражданскую войну в Испании. В этом их поддержал высланный из Испании дипломат и писатель Сальвадор де Мадариага. По иронии судьбы, Мадариага, которого Франко невзлюбил именно за острую критику его режима, оказал диктатору услугу, посоветовав министерству иностранных дел Великобритании проявить осторожность[2497].
Несмотря на опасения англичан и американцев, о чем свидетельствовал срыв попытки Франции вынести испанский вопрос на обсуждение Совета Безопасности, 4 марта 1946 года была опубликована трехсторонняя декларация Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. В ней, в частности, говорилось: «Пока генерал Франко сохраняет власть над Испанией, испанский народ не может состоять в полной и тесной связи с теми нациями мира, которые совместными усилиями нанесли поражение германскому нацизму и итальянскому фашизму, помогавшим нынешнему испанскому режиму и по образцу которых он был устроен». Однако пределы декларации были очерчены в следующих ее положениях: «Не существует намерения вмешиваться во внутренние дела Испании. Испанский народ должен в конечном счете сам решать свою судьбу». В декларации выражалась благая надежда на то, что, не подвергая страну опасности гражданской войны, «ведущие патриотические и либерально настроенные силы в Испании скоро найдут средства добиться мирного ухода Франко, ликвидации Фаланги и создания временного или ответственного за выборы правительства». Трехсторонняя декларация оказалась, таким образом, мягче потсдамской, и неучастие в ней Советского Союза только подчеркивало это[2498]. На заседании своего кабинета Франко негодовал по поводу «этих бандитов», заявив, что Франция – «квислинг России», а президент Трумэн – «скверный франкмасон с юга»[2499]. Неудивительно, что он и ставленники его режима не ответили на предложение оставить власть. Их не прельщала перспектива предстать перед судом в качестве военных преступников.
Франко понимал: Союзники не станут вторгаться в Испанию, чтобы воплотить в жизнь свои предложения. Трехсторонняя декларация создавала британскому и американскому правительствам больше неудобств, чем самому каудильо. Англо-американская политика невмешательства преследовала цель заморозить испанский вопрос, ибо считала невозможным ввести Испанию в тот момент в сообщество наций, но вместе с тем была полна решимости не допустить перехода Пиренейского полуострова под советское влияние. Поэтому англичане и американцы отвернулись от демократов-антифранкистов и проявили снисходительность к Франко и его режиму, блокируя призывы к действиям против Испании. Республиканцев рассматривали как левых и прокоммунистов, к ним приклеили ярлык советских лакеев, и у них осталась лишь одна возможность – опереться на поддержку СССР и его восточноевропейских сателлитов. Таким образом, послевоенное невмешательство в дела Испании сыграло на руку Франко так же, как и невмешательство во время Гражданской войны[2500].
Беспомощный международный остракизм привел к тому, что в самой Испании режим начал представлять себя единственно возможным и не подлежащим замене. Фалангисты и все, кто был связан с Франко коррупцией и замешан в осуществлении репрессий, еще больше укрепились в мысли, что безопасность их будущего зависит от Франко. Каудильо предвидел это, когда говорил с Мартином Артахо в конце Второй мировой войны.
Если Франко и испытал какое-то беспокойство в связи с трехсторонней декларацией, то, вероятно, кратковременное. На следующий день Черчилль снова помог ему – на сей раз своей знаменитой речью о «железном занавесе» в Фултоне. Из этой речи Франко уяснил, что теперь лишь вопрос времени – когда его оценит и признает Запад. Сразу оценив ситуацию, он еще громче заговорил о том, что большевистская угроза – у порога Испании. Пока оппозиция за границей была расколота, каудильо могли встревожить только иностранное военное давление или международные экономические санкции, а на этот счет Трехсторонняя декларация успокоила его[2501].
Через три дня после принятия Трехсторонней декларации Франко открывал новый выставочный зал в Музее вооруженных сил (Museo del Ejeґrcito). Мероприятие прославляло дела националистов в Гражданской войне и напоминало сторонникам каудильо, что лучшая защита для них от возвращения мстительных левых – единство. Франко сказал о враждебной кампании за рубежом: «Для нас она отнюдь не сюрприз, поскольку мы никогда не слышали ни о чем другом, кроме как о жертвах и лишениях, о самоограничениях и долгих вахтах, о службе и несении караулов. Но и на службе вы можете иногда отдыхать. Я же не могу позволить себе этого – как часовой, не знающий отдыха, то и дело получающий неприятные телеграммы и навязанные решения. Часовой бдительно стоит на посту, когда другие спят». Оправдывая продолжающиеся репрессии, он заявил, будто принял посты генералиссимуса и главы государства только при условии, что после победы ему даруют возможность приступить к долгосрочной задаче «по искоренению причин столь многих несчастий».
Чтобы его не приняли за властолюбца, Франко старательно внушал собравшимся, чего ему стоит это самоотречение и преданность делу. Конечно же не упоминая о своих отлучках на охоту, рыбалку и на гольф, о своих длинных отпусках и уходах от дел, он сказал высоким военным чинам, составлявшим его аудиторию, что, в отличие от него, они могут иногда забывать о своих заботах и обязанностях. «У меня, как главы государства, личная жизнь и увлечения крайне ограничены. Все мое существование заполнено работой и размышлениями». Самовосхваление с элементами жалости к себе было типичным для Франко. Весьма красноречив анекдот, рассказанный им тогда – в аудитории, состоявшей из бывших соратников по оружию, он держался с непривычной легкостью: «В первые дни крестового похода преобладали плохие новости, и штабной офицер с длинным лицом приносил мне одну дурную весть за другой. Я улыбнулся и приободрил его. Потом в один прекрасный день он заболел и другой офицер, капитан Медрано, сменил его. Медрано пришлось прийти ко мне с одной из самых скверных новостей за всю войну, но он вошел с улыбкой, светясь оптимизмом. Я спрашиваю его: «В чем дело, Медрано?» И он с той же улыбкой отвечает: «Ничего особенного, генерал. У меня тут небольшое сообщение для вас». Я прочел бумагу и говорю: «Отлично. С этого момента ты будешь приносить мне сообщения». А все дело в том, что надо делать хорошую мину при плохих новостях. Чем хуже новость, тем радостнее лицо». В этом
