Алексея? Не хотелось ей почему-то, чтоб в Фаленках до времени узнали о нем, особенно Шура-Мишиха.
— Говорю, письмо принесла! Почтальонка отдала в сельсовете. Читай давай! Из города письмо, от Кольки вашего. — Отодвинула квашонку, села на конец лавки, приготовилась слушать.
Настаська облегченно и в то же время разочарованно повертела конверт в руках, прежде чем начала читать.
Шура-Мишиха сама договорилась с бригадиром, сама запрягла лошадь и довезла Настаську до станции, сама билет купила и в вагон посадила. И все наказывала, чтоб не торопилась Настаська, погостила бы — не каждый день в гости зовут…
«Конечно, если ехать, то сейчас, не откладывая в долгий ящик. Время идет, и кто знает, как все с Алексеем у нас будет?.. Вот-вот письмо должно прийти. Как там он? А может, опять сам нагрянет!.. Не-ет, если ехать, дак ехать, на потом оставлять нечего…» — думала Настаська о своем.
— Езжай и не раздумывай! — настаивала Шура-Мишиха. — На ферме за тебя подежурю и подомовничаю — какое у тебя хозяйство, прости Господи!
Шура-Мишиха, устроившись в головках саней, понукала Стрелку — спокойную старую лошадь, иногда наваливалась Настаське на плечо и шутливо, радостно подмигивала, мол, там не плошай, гости как следует…
От мелкого зеленого сена, брошенного в сани, доносило запахи лета. Настаська, отвалившись на передок саней, глядела до сторонам, слушала засыпающий лес. Она любила слушать шорох последних листьев перед тем, как упадет снег и одавит павшую листву. И до этого, когда после первых заморозков или после больших ранних инее в густо запахнут увядающие травы, ельники затяжелеют, замрут в ожидании холодов, а небо закачается от тревожных птичьих голосов — трепыхнется и заноет сладко у Настаськи душа, и опять потянет ее в лес…
Зиму Настаська тоже любила — вроде бы завидовала силе природы. Доставалось ей, конечно, зимой тяжелее, особенно в бураны: на ферму брела Настаська по пояс в снегу, там печи шуровала всю ночь напролет, снег разгребала, чтобы таскать дрова да воду — жилы от усталости ныли. А присядет перед печкой, засмотрится на огонь, к вою ветра прислушается, и уж почувствует, как тепло по телу расходится, тяжесть из ног уходит.
После пурги погода ясная наступит, солнце покажется, снег засверкает, и захочется иной раз Настаське выбежать на улицу и, как в детстве, плюхнуться в свежий сумёт…
Сидит Настаська в вагоне, покачивается, в окошко поглядывает и думает, думает… Снегу возле линии почти нет, растаял да сажей изъело, зато он ослепительно белеет в полях да в ближних низкорослых ельниках. Хлеб на полях везде убран, желтеет солома, сметанная в стога, а местами из-под снега ершится высокая стерня.
Мелькают придорожные деревни и поселки. Вон воробьи на дорогу слетелись, клюют чего-то, дерутся; парнишки на обочине, на камешниковой бровке с велосипедом возятся; куры неприкаянно бродят в опустевших огородах; мужик на сарае крышу латает; бельишко на ветру полощется…
Везде люди живут, делами занимаются. Выйдя из вагона, Настаська долго ждала нужный трамвай, потом сколько-то времени топталась на лестничной площадке, пока решилась позвонить.
Дверь открыл Николай, невысокий, худощавый, в голубом спортивном костюме с белой полоской на воротничке.
Настаська сразу узнала брата по глазам, узеньким и быстрым, в темных ресницах, по оттопыренным ушам и по волосам, козырьком торчащим надо лбом. Только нос у Николая отчего-то сделался крупным, с горбинкой, у маленького он был кнопкой.
Николай какое-то время молча разглядывал сестру, узнавал и не узнавал, затем спросил удивленно:
— Настя, что ли? Вот молодец, что приехала!..
— Она, она, Настаська… вот, явилась…
— Сколько лет, сколько зим!.. — Николай вышел на площадку, обнял сестру, легонько прижал к себе и тут же посторонился: — Давай проходи! — Когда Настаська остановилась на коврике в прихожей, поставила на пол в угол сумку и расслабила шаль, Николай еще раз осмотрел сестру: — Молодец, что приехала! — И крикнул: — Люба! Настя приехала! Иди, знакомься! — и, кивая ей, мол, раздевайся, проходи, направился в кухню.
Люба появилась в коротеньком голубом халатике, с вьющимися волосами, худенькая, стройная. Она и на жену-то, на женщину вовсе не похожа, девчонка и девчонка, — подумала Настаська о снохе, — взгляд только не девчоночий, а снисходительно-капризный, и губки поджаты, на пальце кольцо красивое.
— Здравствуйте, Настя!.. Или как мне вас называть?.. — Она оглядела гостью с ног до головы, чуть заметно пожала плечами, но тут же спохватилась и с улыбкой продолжила: — Проходите, пожалуйста!.. Коля, поухаживай за сестрой! — громко сказала она и скрылась.
Присев к столу, Настаська от смущения не знала, куда деть руки, о чем говорить, как отдать гостинцы. Но когда Николай, повязавшись фартуком, принялся расставлять на столе чашки, тарелки, резать хлеб, Настаська, воспользовавшись моментом, принесла сумку, достала каравай.
— Может, деревенского отведаете? Давно, небось, не едал деревенского-то хлеба? А Люба-то где? — Настаська взяла из рук Николая нож и нарезала мягкого хлеба длинными ломтями. Затем достала калачики с маком, шанежки с творогом. — Ешьте на здоровье, не брезгуйте… свеженькие… Пораньше встала, испекла и поехала. Дорогих подарков не привезла, уж не обессудьте. А где Светланка, племянница-то моя? Морковки вот, как сейчас с грядки, свеженькие — похрумкала бы — зубки-то есть уже? — отложила в сторону яркие коротельки, — конфетки-то, поди-ка, приелись? А Любе вот полотенце. Еще Сандра вышивала. И холст она ткала, и кружева связала — мастерица была… — Настаська прервалась. — Не довелось вам повидаться… Тебе, Коля, носки вот. Шура-Мишиха, соседка моя, тонко шерсть напряла, а я связала…
Настаська говорила, о том, что летом-то некогда заниматься всякими делами, а зимние вечера долгие, лампу зажжет и сидит, вяжет, шьет, книжки читает или починяет что, если нет дежурства на свинарнике. В городе развлечений всяких много, а в деревне куда пойдешь? Как после войны деревни объединили, клуб общий открыли, в другом селе, где правление, не больно близко, не набегаешься…
— Приспособилась читать и вязать. Беру книжки у лесника или у бригадира. Сандра любила, когда я ей вслух читала… Радио так и не выключаю — веселее. Чего только не переслушаю, когда дак и песни вместе с ним попою… — Настаська еще порылась в сумке: — Сала, может, поедите? Свежее, с чесноком… Ну вот и все! — она свернула в комок тряпицу, бумагу, огляделась — не насорила ли? Все сунула в сумку и ногой ее под стул затолкнула.
Вошла Люба со Светланкой на руках. Девочку, видимо, разбудили или сама проснулась, глазки сонные, волосенки спутались. Настаська протянула к девчушке руки, поманила к себе, но та отвернулась, обхватив мать за шею, и заплакала.
— Да не обижу
