стул, плотнее прижалась к настывшей спинке и стала вспоминать. Я была совершенно уверена, что видела его уже где-то. Но где? Когда?..
Он уже шуршал газетой, просматривал заголовки, но, заслышав голос в динамике, настораживался, опускал на колени газету, готовый мгновенно подняться и идти. После он уже не пытался отвлечь себя чтением, подолгу глядел перед собою, на стол, и время от времени посматривал на часы, висевшие над входом.
А я уже вроде смирилась с ожиданием и теперь мучилась тем, что никак не могла вспомнить, где и когда видела этого человека. Иногда бывает: захлестнет в памяти или знакомую фамилию, или название книги, или еще что-то — и не находишь себе места, пока не вспомнишь. Так и тут. Чтобы отвлечься, я спросила у соседа.
— Не пришли?
— Нет, что вы?! — встрепенулся он. — Это исключено. Прибежит! — тепло и грустно улыбнулся, снова посмотрел на часы. — Беспокоюсь, что заказов может оказаться много, а линию дают всего на два часа… — Он еще что-то хотел сказать, но, заслышав шорохи в динамике, весь обратился в слух. — Опять мимо, — с сожалением покачал он головой. — Дочка студенткой стала! Сдала! Поступила! Занятия вот уже начались. А я все разъезжаю… Сначала совещание, а потом всех по районам. С неделю еще придется.
— Лысьва! Кто ожидает Лысьву? Пройдите в девятую кабину.
Сосед мой мгновенно поднялся, посмотрел в сторону окошечек, затем на меня, улыбнулся со значением:
«Пришла! Я же знал, что придет!» — и, кинув фуражку на стул, поспешил в конец зала.
Он вышел из кабины, вытер платком лоб, медленно подошел, взял фуражку, будто мысленно продолжал разговор, и сказал вслух:
— Пожалуй, сделаю заказ и на завтра. Ей там добежать всего ничего. А я как-нибудь доберусь. Может, машина попутная подвернется, — кивнул мне и пошел к окошечку, занял очередь.
«Лысьва! Лысьва! — билось у меня в голове. — Ах, Лысьва! В Лысьве же все это было!..»
Одно время мне часто приходилось ездить в пригородном поезде между Чусовой и Лысьвой. До половины пути в вагонах бывало людно, шумно, но на узловой станции Калино рабочие выходили, и дальше вагоны шли наполовину пустыми. Давно это было, но мне хорошо запомнилось, как однажды на этой узловой станции вошли в вагон женщина и девочка. Женщине было лет тридцать. Темные волосы скромно забраны на затылке, а надо лбом и возле ушей пушились волнистые прядки. Женщина тихо, устало поздоровалась и опустилась на сиденье напротив. Меня поразили глаза женщины, и поразили не тем, что они ярко-синие и расположены близко к переносице, а тем, что были переполнены тревогой. Я сразу почувствовала, что женщина чем-то потрясена.
Светловолосая девочка, высокая, худенькая, присела на край скамьи и какое-то время сидела не по-детски настороженная, серьезная. И в позе ее, и в том, как она озиралась по сторонам, как, вытянув шею, устремляла взгляд в окно на мелькавшие перелески и полустанки, как оглядывалась на мать, было нетерпение. Она уже несколько раз бегала в тамбур, но скоро возвращалась и садилась на место или приникала к окну, старательно читала и перечитывала название станции.
Женщина не сердилась на девочку и не останавливала ее, а лишь ласково, осторожно, будто больную, гладила по остренькому плечу.
Какое-то время мы посидели молча. Мне захотелось отвлечь девочку, успокоить. Когда она опять села подле матери, я придвинулась на скамье, чтобы оказаться напротив, чуть наклонилась к ней и спросила:
— Тебя как звать? — Девочка не ответила. — А куда ты едешь, — не отступалась я, — домой?
Тут она резко подняла голову, посмотрела на меня, вопросительно уставилась на мать, снова скользнула по мне взглядом и убежала в тамбур.
— Да как сказать?.. — отозвалась за девочку женщина, виновато улыбнулась и опустила глаза. Но тут же подняла их, поглядела в окно, на меня. В глазах ее стояли слезы.
— Давно, видимо, из дома, соскучилась? — высказала я торопливое предположение, кивнула в сторону вернувшейся на место девочки.
— Давно-о-о, — женщина хотела еще что-то добавить, но только вздохнула и смолкла. А девочка тут же встрепенулась:
— Мама, ну когда же мы приедем? Во сколько часов? Ты же говорила, что уже близко.
— Скоро, — тихо отозвалась мать. — Скоро, посиди. — Девочка послушно села, но тут же порывисто взяла руку матери, приподняла рукав, внимательно посмотрела на часы и поднесла руку с часами к своему уху, послушала. — Теперь уже скоро… — тихо добавила мать. Девочка чуть повременила и снова метнулась в тамбур.
Женщина проводила ее взглядом, расстегнула жакет, отвела прядку со лба, и мы снова встретились глазами. Было видно, как она старается справиться с собою и не может.
— Танюше скоро девять лет… — тихо, как сама себе, сообщила женщина. Помолчала. — Сегодня она впервые увидит своего отца. Первый раз в жизни. — Она перевела дух, чуть заметно покачала головой. — Девять лет Таня любила его и ждала… Как-то будет теперь? — Голос женщины осекся. Она дотронулась пальцами до судорожно дернувшегося горла. — Чего только не наделала война!.. — Она задумалась и долго рассматривала свои руки, будто не узнавала их или хотела разгадать по ним, что и как у нее будет теперь. — Мы поженились перед самой войной. Учились в одном институте…
Женщина, полуприкрыв глаза, безразлично смотрела в окно и продолжала говорить все так же тихо, не думая о том, слушают ли ее.
— По натуре я всегда была замкнутой, нелюдимой. Училась и училась, жила как жилось. А когда познакомилась с ним, будто проснулась, будто свалилось с меня что: уверенность в себе почувствовала, радость… Потом поженились. И уж планы строили. Молодые были, беззаботные. Откуда могли знать?.. Не сразу и поняли, какое страшное горе свалилось, когда началась война… — Голос женщины зазвенел, надломился, будто в горле запершило. Но она тут же притушила в себе уже перегоревшую боль.
— Я плохо помню, что и как тогда было, как он на фронт уходил. Будто все во сне происходило. Помню только, как сидели в последний вечер перед его отъездом в маленькой комнатке у стариков — его родителей. Он что-то говорил, даже шутить пытался, а глаза грустные-грустные — глядеть в них больно. И уехал…
Женщина отвела за ухо пушистую прядку, задержала руку у виска, остановив взгляд на проплывающем мимо тоненьком березнике.
— Первое время от одиночества не знала, куда себя деть, чем заняться. Приду, бывало, домой, папаша с мамашей пристально поглядывают на меня, расшевелить стараются. Мне и невдомек тогда было, что им-то тяжелей кажется… Скоро мамаша умерла — не пережила горя. А через неделю после ее смерти в дом наш попала бомба. И тогда
