и все! «Но по другим предметам она успевает!» — не отступалась родительница. И учительница, уже не скрывая раздражения, заявила: «Их вон сорок! — со злом кивнула она на Толю, — а я одна! Я не могу к каждому искать особый подход…» Уткнулась в тетрадь, посчитав разговор законченным. Но мать девочки спокойно сказала: «Если не можете найти к ученикам подход, тогда оставьте школу. Домашние задания девочка выполняет, уроки не пропускает. Если за четверть она выйдет неуспевающей, я вместе с вами пойду к директору школы!» Попрощалась и ушла.
Наблюдая за матерью своей одноклассницы, Толя с горечью подумал: «За меня никто не заступится. Некому».
Бабушку не раз вызывали в школу, жаловались на внука, беседовали, так сказать. И бабушка не защищала Толю, не оправдывала, лишь с досадой говорила, что наказанье для нее — внук этот, не те у нее годы и силы, чтобы внучат растить да воспитывать, а если еще и слова не скажи, и пальцем не задень… Пустое дело. Че хотите, то делайте…
Иногда Толя слышал, что бабушка разговаривала сама с собой, обижалась на сына, что пьет да буянит, и житья от него, видать, нет ни своим, ни соседям, чисто с ума сошел… Но сын далеко, и она уж забыла, когда он приезжал к ней. И невестка не ради участия попроведала, из-за безвыходного положения явилась… А парнишка — вот он, сидит на шее…
Толя уже не вылезал из двоечников, и начали его сбывать из класса в класс — из «А» в «Б».
Обколотился. О родителях не вспоминал, на бабушку не сердился.
Пятый класс Толя закончил без задания на осень и был переведен в шестой. Но учиться стал не в своем классе, а в шестом «Б», где классным руководителем была учительница по математике, Надежда Павловна Баранова.
Надежда Павловна тоже не раз оставляла Толю после уроков, но не унижала его обидными словами, а терпеливо объясняла и заставляла думать.
Толя старался, примеры решал без ошибок, правила рассказывал без запинки — так этому радовался, так ему захотелось жить, хорошо учиться, помогать бабушке — и сильнее прежнего хотелось стать хорошим.
Радовалась и учительница. Однажды, покончив с примерами, Надежда Павловна велела Толе подождать, сходила в буфет, принесла два стакана чаю, на тарелке булочки с маком и бутерброды. «Я не успела пообедать, — расстилая на столе газету, просто говорила учительница, — и домой еще не скоро. Вот мы и перекусим. Ты ведь тоже не обедал? — Толя опустил голову, отросшие волосы скрыли глаза. — А в воскресенье, если хочешь, вместе сходим в парикмахерскую. Ты узнаешь, где она находится, и подстрижешься, я тоже приведу себя в порядок, а то скоро должен приехать сын, увидит, какая я стала… У тебя густые, красивые волосы. И вообще ты славный парень!..»
Толя от таких слов, от такого обращения не смог сдержаться, расплакался и долго не мог успокоиться.
Этот день в жизни Толи незабываемый!..
Буфетчица, предупредительно постучав в дверь, взяла и унесла стаканы и тарелку, а Надежда Павловна осторожно расспрашивала Толю про родителей, про бабушку, про то, как они живут между собой, чем питаются, появились ли у него друзья, читает ли он книжки?..
Толя, пережив в себе удивление и настороженность — очень уж спокойно и душевно разговаривала с ним учительница, — разоткровенничался и стал рассказывать обо всем, что приходило в голову. Рассказал, как любит бегать по первому снегу и всегда с нетерпением его ждет, как прошлой осенью бабушка лупила его валенком…
…На педсовете вырешили Толе бесплатно черненькие новые валенки, жесткие и аккуратные. Пока не было снега, они лежали на печке, в головах, под старенькой телогрейкой. Когда бабушки не было дома, Толя надевал их и ходил по избе. Валенки слежались, подошвы сделались ребром и он смешно, как гусиха, переваливаясь, расхаживал от стола до порога и обратно, пока жесткие голенища не натирали докрасна его голяшки.
Когда выпал первый снег, Толя не утерпел, сунул босые ноги в новенькие валенки, выскочил на улицу, побегал по ограде, затем в огороде, по бороздам — там снегу больше. Но под снегом лежала отсыревшая земля… — Бабушка хлопала внука по заду мокрым валенком с натоптанной, грязной подошвой, и при каждом ударе отлетала грязь…
Толе было маленько больно, но больше смешно. Как тогда, когда он первый раз мылся в низенькой бабушкиной бане со щелястым полом и у него выскользнул из рук обмылок и упал в щель… Бабушка сердито сказала, что так на него мыла не напастись и поддала ему по загривку, не сильно, не больно, даже не обидно, и ему было так же — почти не больно, но вроде и весело… После бани они с бабушкой пили чай с черным хлебом, круто посыпанным солью. Затем бабушка долго стояла на коленях перед иконой, шептала молитвы, и Толя под этот шепот уснул. В другое время бабушка про Бога почти не поминала, может, молилась как бы наспех, привычно, про себя, но после бани всякий раз перед сном подолгу молилась, Толя в эти минуты старался думать о хорошем, но быстро засыпал.
Рассказал Толя и о том, что летом они с бабушкой живут дружнее, вместе ходят по ягоды, по грибы, и по рябину, и бабушка иногда его хвалит, правда на свой лад — называет глазастым или моторным, это значит, что он видит грибы и ягоды и что скор на ногу. И признавался, как в такие моменты ему охота было быть еще лучше и делать бабушке только приятное… Иногда он раненько вставал и тихо отправлялся в лес. Бабушка проснется, разогреет самовар, чаю напьется, кое-что по дому сделает и отправится в огород — полоть или поливать, уверенная, что парнишка спит — вытягивается в темном прохладном чулане; разговорившись с соседками, скажет непременно, что не разбуди, так до обеда дрыхнуть станет, пока не проголодается… А то не знает бабушка, что внук ее, может, не одну версту уж на коленках выползал, собирая землянику, или с ног до головы изжалился, продираясь за малиной сквозь заросли крапивы.
Солнце высоко иной раз поднимется и бабушка в душе уж кипеть начинает — больно долго парень спит-валяется, как только бока не отлежит!.. А он тут как тут! Подкрадется неслышно и крикнет:
— Бабушка!
Она вздрогнет, оглянется и увидит: стоит Толя с полной корзинкой малины или с кружкой земляники! И сам, как ягодка, разрумянившийся — конопушечек не видать! — счастливый, глаза блестят, губы улыбаются!..
Ох, как нравилось Толе наблюдать в этот
