продавалось все, что доступно воображению: мужские сорочки с монограммами, кашемировые пальто, первосортные простыни, шелковые плащи-дождевики, столовое серебро, фарфоровые чайные пары, бархатные скатерти с бахромой, дагерротипы, довоенные открытки с видами Европы, окрашенные сепией. Роберт и я зависали в таких магазинах на много часов. Денег у нас либо не было вообще, либо было очень мало. Но однажды Роберт пошел один, на поиски подарка, который все равно был ему не по карману. Теперь платье лежит в небольшом фирменном, от “Луи Вюиттон”, сундуке со сломанным замком. Его я тоже отыскала в секонде лет тридцать назад, на Бауэри. Платье выцвело, совсем как виды Флоренции в старом кафе “Данте”, прокопченные табачным дымом за десятки лет. Выцвело под воздействием любви и неаккуратности, на нем поблекшие следы крови и ржавых английских булавок. Сколько же надежды и наглости содержится в этом легком – слово “материя” для него слишком увесистое – наряде, который теперь хранится в сложенном виде, словно лебедь-оригами.
Из нежной атмосферы нашей бруклинской квартиры, нашего общего кокона, Роберт и я вышли в большой мир, под своды отеля “Челси”. Мы вынесли все испытания, вместе стали очевидцами смены десятилетий, бесстрашно шагнули в семидесятые. В конце концов мы оба разошлись путями, которые выбрали сами, но никогда не разрывали золотую нить наших нерушимых уз. Роберт ушел с головой в фотографию, искал новые горизонты в плане тематики, но в полной мере исследовал ее возможности как искусства. Скоро он познакомился со своим замечательным спутником и будущим меценатом Сэмом Уэгстаффом, а тот оценил творчество Роберта по достоинству. В “Челси” номер у нас был тесный, работать негде, и я проводила много времени в вестибюле отеля – писала, изучала что-то, наблюдала. Там я пересекалась со множеством музыкантов и писателей. Самое большое влияние оказал художник Бобби Нойвирт, тот самый верный приспешник Боба Дилана, запечатленный в фильме “Не оглядывайся назад”. Бобби читал мои стихи, знакомил меня с художниками и музыкантами, которые тогда были в ударе, уговаривал писать тексты для песен.
В то время музыкальная жизнь в “Челси” била ключом. Роберт поселился в лофте неподалеку; я осталась жить в отеле со своим новым возлюбленным, драматургом Сэмом Шепардом, человеком авантюрного склада. Он включил пару моих ранних баллад в свою пьесу “Блюз бешеной собаки”. Получив шанс прочесть стихи в церкви Святого Марка – побыть на разогреве у Джерарда Маланги, я захотела попробовать что-нибудь новенькое. Сэм посоветовал найти гитариста, чья манера будет под стать энергии моих стихов. Идея меня увлекла. Незадолго до этого я познакомилась с писателем Ленни Кэем, работавшим в музыкальном магазине “Вилидж олдиз”, а он упомянул, что немножко играет на гитаре. Сэм поддержал меня, я отправилась в магазин и завербовала Ленни. Ленни на все соглашался без долгих разговоров. Если я воображала автокатастрофу, он изображал ее звуками. А если хотела спеть незамысловатый блюз, подыгрывал мне. Наше выступление в церкви Святого Марка неожиданно привлекло большое внимание – и позитивное, и негативное. Стив Пол, импресарио (основатель скандально известного клуба “Cцена”, коммерческий директор Джонни Уинтера), предложил мне контракт с его новой фирмой звукозаписи Blue Sky. Дескать, я буду первой артисткой, с которой начнется история фирмы. Хотел сделать из меня что-то вроде Шер, только менее лощеную, этакую Шер из городских трущоб. Предлагал большие деньги, но при условии, что он получит полный контроль над моим имиджем и выбором музыкантов для совместной работы. Предложение мне польстило, но на такие условия я не согласилась бы никогда в жизни. Я пошла своим путем.
Весной Сэм и я написали пьесу “Ковбойский язык”. Премьеру назначили в театре “Америкэн плейс”, главные роли исполняли Сэм и я. Сэм дополнил сцену, где мой и его персонажи вступают в перепалку, ремарками – мол, надо импровизировать, спорить на языке поэзии. Я никогда раньше не импровизировала на сцене, но Сэм сказал, что волноваться нечего – облажаться невозможно. Его метод был прост, но запоминался крепко: собьешься с ритма – придумай свой. Я затвердила этот урок, и он стал бесценной мантрой, пригодился во всех последующих творческих затеях. Мне повезло: в конечном итоге я покинула “Челси”, осмелевшая, вооружившись целым арсеналом добрых советов. Сэм поощрял меня ломать стены, а Уильям Берроуз наставлял, что главное – беречь свое честное имя, остерегаться запятнать его.
В 1973 году я переехала в маленькую квартиру на улице Макдугал напротив бара “Другой коленкор” – его завсегдатаем когда-то был Керуак. Началась стремительная эволюция. Днем я работала на полставки в книжных магазинах, а вечером писала, сидя на полу в своей квартире. Иногда страницы дневника казались мне слишком узкими, и я прикрепляла к оштукатуренным стенам большие листы бумаги, принималась рисовать с уверенностью на грани нахальства. Мое творчество становилось все материальнее – строки стихов, не умещаясь на бумаге, перебегали на штукатурку. Я изливала стихи во весь голос, и в моей личной маленькой вселенной разворачивался слегка забавный манифест: we are art/rats, filthy pups, words we use up[21].
Как-то утром зашел Роберт с несколькими пуговками пейота, завернутыми в носовой платок. Я не решалась употреблять священное растение в неправильных целях, но Роберту доверяла, и мы разделили пейот. Время перестало что-то значить, и утро переплавилось в вечер. “Где ты побывала?” – спросил он. Я вошла в полую гору, гору без вершины, и появилась великолепная птица, начала истекать кровью, пока не побелела полностью. Взлетела на гряду горы, и ее благородная голова, белая как снег, стала вершиной, и мне стало видно все внутри и вовне. С неба упали пятьдесят две звезды – лица предназначения, преображаясь в колоду карт. “А ты?” – спросила я. Роберт улыбнулся. “Все оно вот здесь, я сделал это для тебя”, – и протянул мне материальный талисман, тонкую полоску сыромятной кожи с узелками и стеклянными бусинами – ковбойские четки.
Мы дошли по Бликер-стрит до “Розовой чашки”. Роберт заказал оладьи, а я – жареного сома с кукурузной кашей и черный кофе. Помню, мне подумалось, что Роберт даже под влиянием священного растения остался художником, а я – сочинительницей. “Никто не мыслит так, как мы с тобой”, – сказал он и ушел в ночь. Я повесила ковбойские четки на гвоздь у своей кровати.
По вечерам, пристроившись на пожарной лестнице, как на насесте, непременно с книгой на коленях, я читала Мрабе, Жене, Коссери и Пола Боулза. Сидя над непрерывным потоком бурной жизни, высматривала наших современных ангелов. Самые ранние их изображения нам дало искусство: крылатые андрогины, хорошо знающие, что такое престол
