class="p1">От прежнего Алеши ничего не осталось, от его веселости и бесшабашности, только надломленная, какая-то усталая снисходительность ко всему, даже к нам…
Он торопливо отпил обжигающе горячего чаю, передернулся, будто продрог до костей и никак не мог согреться. И совсем неожиданно спросил:
— Вы не слышали, как кричат деревья?!..
И так весь вечер. И не хотелось его прерывать, и чем дальше, все невыносимей было слышать: «Но вы не слышали, как кричат деревья!..»
Я вспомнила об этом, когда увидела в родном городе зияющую яму возле нового кинотеатра, где с давних пор, сколько я помню, росла старая-престарая, но все еще могучая и прекрасная липа.
Бывший губернский город пережил за свою жизнь и продолжал переживать всевозможные реконструкции, перестройки, перемены и разрастался вдоль и поперек. На месте торговых рядов возвышались многоэтажные дома, театр, цирк; красивые скверы раскинулись на пустырях и свалках, новый стадион, широкие, окаймленные тополями и кленами улицы делили город на квадраты и прямоугольники, огибали площади и парки.
Этот новый кинотеатр тоже построен на месте снесенных старых домов, однако строители не потревожили, сберегли красавицу-липу, и она по-прежнему вольно жила среди города и как бы в благодарность людям каждой весною наряжала свои ветви и веточки сначала крупными, блестящими почками с ярко-красными клювиками. Затем, согретые солнцем, почки эти лопались с таинственно-тихим щелком, орехово-коричневые скорлупки раскрывались, будто крылышки молодых майских жуков, и расцветал малюсеньким бутончиком красный клювик. Через некоторое время из него высвобождался нежно-зеленый, сжатый в гармошку, лепесток и, как говорится, не по дням, а по часам устремлялся на волю, расправляясь в свежий и блестящий молодой лист.
И до самой осени, до самого листопада крона дерева была для горожан нежным и надежным укрытием и в зной, и в ненастье.
Но до этого к исходу июля липа непременно распушится незаметно народившимися, легкими и изумительно ароматными кисточками нежно-желтого, мягко-солнечного цвета — и сделается великолепное дерево похожим на дивный, теплый, космически-огромный, благоухающий одуванчик.
В эту пору не бывало свободных мест на скамьях, округло обступивших эту вековую липу: резвились и играли в фантики ребятишки, отдыхали пожилые люди, а под вечер тесно сидели на лавочках, в тени густо-зеленого дерева те, кто пришел в кинотеатр и ожидал начала сеанса. Далеко за полночь засиживались влюбленные: и смех, и радость, и слезы, и объяснения — все здесь бывало… Иногда в густой вершине могучей красавицы покоилась луна, иногда, перед грозой или в самый ее разгар, низко и ярко сверкали над нею изломы молний, готовые опалить живой, зеленый покров.
Ствол дерева с годами вовсе отемнился, на ребристой коре не было шрамов — ни у кого, даже у самых отчаянных озорников, не поднималась рука повредить ее, вырезать «Алла плюс Костя» или что-то другое, и оттого дерево было величаво и прекрасно, и горожане с гордостью показывали его своим приезжим друзьям или знакомым, показывали, как достопримечательность города.
Корни дерева, выступившие из земли крутыми и бугристыми извивами, похожими на окаменевшие оленьи рога, тоже не были потревожены. Добрые люди, школьники, студенты ли, когда-то собрались и выложили зеленым дерном барьерчик по краю, где корни, утоньшаясь, уходили в землю, и огородили скамьями. И это место давно сделалось любимым уголком в огромном городе. И, может, немалая заслуга его была в том, что кинотеатр, перед которым росла на приволье красавица-липа, в отличие от многих других, всегда перевыполнял план по прокату кинофильмов.
Осенью, когда опадал с дерева медный, круглый лист, на ветвях и веточках оставались висеть попарно коричневые горошинки с двумя блестящими, почти прозрачными, вытянутыми лепестками.
Зимою почти до кроны возвышалась здесь снежная пирамида с могучим деревом в середине, но скамьи стояли все так же, и на них, как и в другое время года, сидели молодые мамы и бабушки, поставив перед собою разноцветные коляски, сидели зрители в ожидании начала киносеанса, отдыхали прохожие.
Всегда здесь было людно, шумно, весело, а вековой липе никогда не было одиноко, разве что где-нибудь, в самой ее сердцевине, теснилась древняя, притухшая печаль, что невозможно ей, как той рябине, к другу перебраться, печаль по давно уж минувшей молодости, хотя она и поныне каждою весною струит по плоти своей животворные соки.
И вот не стало в городе той вековой красавицы-липы…
Не стало в одну ночь!
И город сразу осиротел…
Люди, увидев зияющую яму, останавливались, с недоумением и ужасом заглядывали в нее, как в огромную, бесформенную могилу, и тут же пятились от осыпающегося края. А земля сама собою все стекала, все осыпалась, будто силилась поскорее скрыть человеческое злодейство в природе, но лишь все больше оголяла оторванные от родного корневища желтоватые, тонкие ростки древнего дерева, уходящие в глубину десятилетий. Вокруг валялись обломки ветвей с завянувшими тонкими листьями, будто они устали ждать, когда упадут, когда наступит тот срок, или не хотели и в погибельный час не отреклись, не покинули поруганные ветви, их народившие. Чья-то девочка ходила поблизости, подбирала обломанные ветви с вялыми листьями, складывала их на скамью и все наговаривала: «Милые мои веточки! Хорошие мои веточки! Плохо вам… больно вам… все вас топчут, пинают…»
Люди спрашивали друг друга: «Кому она помешала? Такая была красавица…» «Старики, видать, и у деревьев не нужны…» — с горьким сочувствием заключали пожилые прохожие, не задерживаясь подолгу на опустевшем месте.
— А-а! Это бульдозеристы! На спор сковырнули дерево! — заглянув в воронку, сообщил молодой парень в спецовке и побежал к подходившему трамваю.
А я все думала: «Как она, бедная, наверное, кричала, когда ее могучие корни отрывали от родной земли…»
После обеда самосвал привез землю, перемешанную с торфом, и засыпал опустевшее гнездовище старого дерева. Работницы из горкомхоза разровняли почву, воткнули три декоративных, мелколистных кустарника, какими часто, как изгородью, обсаживают газоны; по краю насадили пестренькие маргаритки. Все опять окружили скамьями — и постороннему глазу ничего в этом особенного, непривычного не виделось, будто так и было.
Откуда-то взялся подвыпивший немолодой мужчина, сел на одну из скамеек, обращенную не к кинотеатру, а со стороны проспекта, посидел, утопив лицо в ладонях, и сипло запел: «Где ты, моя липа, липа вековая? Я теперь для милой ничего не значу. Под чужую дудку и пою, и плачу…» — Пел сипло, горестно и протяжно. Некоторые прохожие снисходительно улыбались, поглядывая на него, другие печалились вместе с ним. Молодой парень приблизился к пьяненькому певцу и потряс его за плечо: «Неправильно поешь, батя!» Тот досадно передернул плечами, взглянул на парня заплаканными глазами: «Да отступись ты от меня! Чего ты
