отвечает: «Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-Раввана». Пилат не верит своим ушам: «Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз». Каифа также твердо отвечает: «И в третий раз сообщаю, что мы освобождаем Вар-Раввана».
На сцену выходит Автор – Бьерн Гранат – и останавливается рядом с Пилатом: «Все было кончено. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить, от них нет средства, кроме смерти». Пилат: «Бессмертие пришло, бессмертие». Автор подхватывает за ним: «Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль о нем заставила его похолодеть на солнцепеке». Автор удаляется, а Пилат сухо подтверждает: «Хорошо. Да будет так». Он оглядывается, словно хочет уйти, но не видит дороги. Он рвет пряжку с ворота своего плаща и продолжает: «Тесно мне. Тесно мне!» Каифа, облегченно вздыхая: «Сегодня душно, где-то идет гроза. Страшный месяц нисан в этом году».
Пилат, оскалившись, изображает улыбку: «Нет, это не от того, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа. Побереги себя, первосвященник». Каифа: «Ты угрожаешь, Пилат? Мы привыкли, что Пилат выбирает слова, прежде чем сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?» Пилат, еле сдерживая себя: «Что ты, первосвященник? Мальчик ли я, Каифа? Разве похож я на юного бродячего философа, которого сегодня казнят? Знаю, что говорю и где говорю. Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему! Это я говорю тебе, Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!» Каифа, вознося руки к небу: «Знаю, знаю! Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью, и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит нас Бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь… Укроет от губителя Пилата». Пилат: «О нет! Слишком много ты жаловался на меня, Каифа, теперь мой черед. Полетит теперь весть от меня прямо самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. Вспомни мое слово: увидишь ты здесь, первосвященник, не одну когорту. Нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, и не водой из Соломонова пруда напою я Ершалаим тогда, нет! Услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь спасенного Вар-Раввана! Пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирной проповедью!» Каифа, скалясь: «Веришь ли ты, прокуратор, тому, что говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хочешь, чтобы он над верою надругался и подвел иудейский народ под римские мечи? Ты слышишь, Пилат? (Он поднимает грозно руку.) Прислушайся, прокуратор! (Слышится шум народной толпы, крики. Каифа поднимает обе руки к небу.) Ты слышишь, прокуратор? Неужели ты скажешь мне, что все это вызвал жалкий разбойник Вар-Равван?» Пилат, высоко подняв голову, командным сорванным голосом заканчивает аудиенцию, обращаясь в зал, к толпе: «Дело идет к полудню, а мы увлеклись беседою. Именем кесаря императора!!! Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов меры, приговорены к позорной казни – повешению на столбах. И казнь состоится на Лысой горе! Имена преступников – Дисмас, Гестас, Вар-Равван и Га-Ноцри, вот они перед вами! (В это время откроется занавес и мы увидим всех осужденных.) Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу… Вар-Равван!» Слышится бешеный рев, визги, стоны, хохот. Это нам устроят мимы. Каифа, смиренно удаляясь: «Страшный месяц нисан в этом году». Занавес следует за Каифой, как угрожающая тень. Сцена заканчивается. Любимов подчеркивает, что между Пилатом и Каифой происходит дуэль – сначала дипломатическая, а затем срываются все маски и начинается кровавая грызня. «Поймите, ребята, это – ненависть тысячелетняя, – объясняет актерам режиссер. – Кровавая ненависть. Понимаете»? Актеры кивают: «Еще бы!» Юрий Петрович добавляет: «Я отождествляю себя с еврейским народом. Меня тоже изгнали с моей родины на том основании, что я – художник, который хотел иметь свободный и независимый от чиновников театр».
Юрий Петрович недоволен актером Яном Нюманом, который играет Каифу. «У него не хватает темперамента. Он хороший парень, но мне нужен хитрый иудейский злодей!» – вздыхает режиссер, понимая, что в Швеции ему не позволят заменить актера. «Что ж, – успокаивает сам себя Юрий Петрович. – Придется попотеть».
На ланче Любимов все-таки решается поднять вопрос о замене Каифы, о чем сообщает Аните. Она предлагает: «А ты скажи Яну сам, что у него не хватает темперамента, и получишь…» Анита не договаривает, куда конкретно актер нанесет режиссеру удар, но предупреждает, что у Яна темперамент ого-го! Юрий Петрович вяло возмущается: «Все я должен делать». Подумав немного, добавляет: «То есть он может и по морде дать? Так это хорошо, значит, есть темперамент».
Я говорю, что Тарковский был того же мнения: если актер лишен темперамента – это смерть. Единственное, чего он требовал от актера, – чтобы тот оставался самим собой в предлагаемых ему обстоятельствах и, боже упаси, не начал бы что-нибудь играть. «Все верно, – согласился Любимов. – Не дай им бог начать что-то сочинять, а актеры это любят».
Сегодня все идет достаточно быстро, и мы приступаем к пятой сцене «Седьмое доказательство». Прочесываем текст. Любимов и здесь делает некоторые купюры.
Воланд указывает тростью на цифру «десять» на маятнике: «Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич…» Берлиоз внимательно смотрит на Воланда: «Ваш рассказ чрезвычайно интересен, профессор, хотя и не совпадает с евангельским». Воланд снисходительно ухмыляется: «Если мы начнем ссылаться на Евангелие как на исторический источник…» Автор: «Повторил проклятый буквально то, что говорил Берлиоз поэту, идя с ним по Бронной…» Берлиоз поспешно отвечает: «Это так, но боюсь, никто не сможет подтвердить вашего рассказа». Воланд манит приятелей поближе и говорит с неожиданным акцентом: «О нет! Это может кто подтвердить! Дело в том… что я лично присутствовал при всем этом. Только прошу вас, никому ни слова и полнейший секрет, тссс…»
Любимов убирает три реплики Берлиоза, Воланда и Автора. Я приведу их, чтобы было понятнее, что именно, по мнению режиссера, тормозило действие. (Берлиоз: «Вы… вы сколько времени в Москве?» Воланд: «А я только что сию минуту приехал в Москву». На трибуне Автор: «Вот тебе все и объяснилось! – подумал Берлиоз в смятении. – Приехал сумасшедший немец или только что спятил на Патриарших. Вот так история!»)
Любимов вернет лишь последнею фразу о немце… Берлиоз делает знак поэту, чтобы тот молчал: «Да, да, да, впрочем, все это возможно… даже
