бы сказать братьям, чтоб не обиделись — всегда же вместе являлись из школы, мама всех разом кормила. Сегодня им тоже охота побыстрей домой, да у них на один урок больше. А эта, сестричка-то наша, Галка и тут вывернулась, и тут, как говорится, сухая из воды!..
Дома весело топилась русская печь. Мы любили, когда мать растапливала такую аккуратную и теплую, такую родную нашу русскую печку. Дрова в ней уложены с вечера, сначала клеткой, в середку которой подложена берестяная растопка, а поверх поленья возвышались горкой. Мать открывала беленую заслонку и убирала ее под лавку, чтоб не мешалась под ногами, одну за другой убирала вьюшки, плотно перекрывавшие трубу, заячьей лапкой или петушиным крылом подметала шесток, хотя на нем ни золы, ни мелких ощепьев от дров никогда не оставалось — она за этим привычно следила, а тетя Нюра Исупова все с поверьем подшучивала да говорила маме: мол, неспроста это, Архиповна, по примете живешь: чистый шесток — ребята сопливы не будут! Мама не разубеждала соседку, лишь улыбалась в ответ… Мать поджигала растопку и, дождавшись, когда первые, еще маленькие и робкие огоньки на глазах начинали разрастаться, отходила от печи и принималась за дела. А огонь весело разгорался, обнимал сухие поленья и с треском сливался в общее пламя. Играя переменчиво-яркими, трепетно-огненными лоскутками, пламя, перед тем как вознестись к самому своду, на миг унималось, стреляло искрами, и тут свод печи пламенел. Мы, как ласточки перед отлетом живыми бусами висят на проводах, теснились перед шестком на лавке или на составленных в ряд табуретках. Иногда явятся соседки, оглядят нас, притихших, разрумянившихся от нежгучего тепла, уж непременно громко удивятся:
— Чисто воробьи на палисаднике! Смирненькие такие посиживают, миленькие. Никто и не подумает, что в иное время на колу дыру вертят!..
Если это случалось при отце, он пройдется по нам ласковым взглядом и с молчаливой рассудительностью как бы скажет, мол, ребятишки и ребятишки… но заметит, что мама собралась дров принести или из ведра вылить, отложит дело, табачные крошки с коленей стряхнет и направится во двор сам.
Нечасто нам доводилось так вот рассиживать перед печкой, любоваться на огонь: в летнюю пору печь топили ранним утром, до жары — в сухую погоду пожарники строго предупреждали об опасности пожаров, зимой — и того раньше, чтоб сварить еду семье и корове, испечь хлеб, чтоб отец, вернувшийся после ночной смены, промерзший и усталый, согрел бы себя изнутри наваристым супом и теплым, вкусным хлебом с хрустящей корочкой. Но в другое время, вот, как сейчас, приехала тетя Тася к нам или по какому иному случаю, русскую печь топили и днем — мы уж непременно, хоть недолго, да нежились перед близким и живым огнем…
Тетя Тася сидела с краю стола, чистила лук и, улыбаясь сквозь слезы, все говорила-рассказывала маме о своем деревенском житье. На ней синенькая кофта с розовыми царапинками, поверх темной юбки пестрый фартук с карманом, на ногах мягкие и легкие валенки-чесанки с вдавленными отпечатками калош. Светлые волосы собраны на затылке в крендель, закрепленный шпильками. Лицо, побитое оспой, румяно, припухлые губы улыбчивы, зубы ровненькие, а голос звонкий, по-вятски сыпучий, молодой, с веселыми присказками да поговорками!
— О-ой! Работнички вон явились! — всплеснула она руками. — А у нас еще ни туда ни сюда, ни в бок ни в сторону!.. И пирог, и шаньги еще на печи, не вытронулись. Хоть сырыми корми…
— Ничего, — успокоила ее мама, — попьют молока с утрешними шаньгами, а потом и пироги поспеют, и плюшки, все будет. И отец выспится. — Поставила перед сестрой корыто с вареной морковью, распаренной сухой рябины сыпанула, сахару, сметаны добавила да два яйца, вкрутую сваренные, и подала сечку.
Вечером у нас был праздник, веселый и печальный, потому что тетя Тася, да и мама, то смеялись, то плакали. Отец сидел на своем месте, причесанный, в новой сатиновой рубахе, неторопливо ел стряпню, отпивал из стакана ароматную черемуховую бражку, слушал разговор, посматривал на большую цигарку, лежавшую на окне, и нет-нет да со вздохом, когда сестры принимались плакать, повторял: «Что сделаешь? Приехала и приехала. Хорошо и сделала, что приехала. Проживем. Что сделаешь?..»
— Да ведь неохота мне, кресный, прожить свою жизнь, как Анна Селивановская…
Из соседей был только дядя Егор Стрижов. Он сидел рядом с отцом, розовощекий, веселый, хвалил гостью, хвалил бражку и все похлопывал себя по коленям, слушал гостью и очень удивлялся, что так она горюет:
— Да что ты, ечмена-то кладь, беспокоишься? Сестра твоя — Архиповна — это человек стопроцентный! И Елизаровичу цены нет! А ты заладила… Родня и есть родня. В тесноте, да не в обиде, ечмена-то кладь!..
Ольга сидела рядом с тетей Тасей, охотно и звонко смеялась, когда разговор шел о веселом, пыталась иногда и сама вступить в беседу, да в последний момент, когда мать или гостья снова принимались плакать, опускала голову или придумывала заделье и убегала в кухню — то молока принесет, то четверть с брагой, или подживит сипящий самовар.
— А Анна-то Селивановская, помнишь ведь ее, кресна? Так и изживает свою жизнь без толку и без радости. Так и работает коновозчиком. Работа тяжелая, мужская: то бревна возит, то мешки с зерном на мельницу, то сено, жерди ли — когда чего придется. Да ты должна ее помнить, она постарше тебя или ровесница, такая маленькая, жилистая, ругается скверно, поет, когда выпьет, визгливо, детей и ругает, и жалеет, и целует, и бьет, которые поддаются еще. В дому пусто — углы да лавки, ребятишки, как беспризорники… Старший-то Санко — хороший парень вырос, жениться уж собирается. А Танька весь воз на себе везет, все хозяйство: сама варит, стирает, в огороде садит, полет, только сама растет тихо — может, в мать ростом пошла, может, от надсады… Жаль ее очень… Думаю иногда, что, может, у нее такая же судьба, как и мне досталась, — впереди-то…
— Что сделаешь? — опять покачал головой отец, взял с окна цигарку, тяжело поднялся и пошел на улицу — при гостье в избе дымить не стал. За ним и дядя Егор постукал деревянной ногой, на ходу набивая трубку.
Когда мы утром проснулись, тетя Тася уже на кухне вместе с мамой хозяйничала. Полежали, послушали: за заборкой опять то смех, то слезы, короткие уж, правда, мимолетные.
Коля с Володей умылись и первые за стол сели. Ольга сбегала на улицу — и к умывальнику, вроде как без очереди — ей на работу, а мы друг дружке
