половик…
Однажды получила от тети Таси письмо, очень печальное, хотя очень редко, в самых крайних случаях она не сдерживалась и на что-либо жаловалась.
Старость, говорит, навалилась вовсе, и в погоде начались сильные перепады, может, от этого еще и здоровье сильно ухудшилось. А Саша с Тоней — я о них тебе говорила или писала, что на них и дом перевела, и все, что в нем, а они меня заверили, что до конца дней меня не оставят, не покинут, ухаживать станут, когда вовсе занемогу. Но вот сын из армии вернулся и теперь своих дел-забот прибавилось, заходить стали очень редко. И что ей очень трудно и одиноко…
«Милая, милая моя тетя Тася!» — плакала я тогда над ее письмом. И так мне захотелось к ней съездить, хотя бы на недельку, поухаживать бы за нею, чего сделать, прибрать, вымыть бы ее, порасспрашивать, послушать… Да только не было у меня тогда недельки, да и потом не будет — все буду наезжать к ней накоротке, иногда с утра до последней электрички, иногда с ночевкой… Написала ей большое письмо, что вот поеду провожать Ирину с детьми домой и на обратном пути непременно заеду. Недолго, конечно, опять спешить придется. У Ирины задержусь не на день-два: надо бы подыскать для нее помощницу — надежного человека, хоть часа на три-четыре в день, чтоб Витеньку в садик увести, за питанием на детскую кухню сходить, а потом чтоб Ирина сходила на базар да в магазин, может, и поспала бы с часок, а вечером, чтоб взять из садика Витюшку да помочь малышку выкупать. Как мне и что удастся сделать, чтоб помочь Ирине, пока и не представляю, но в Хотьково обязательно заеду. Приехала. Стучу. Звоню. Никого не слышно, никто не открывает… Уж не случилось ли чего? У соседки окна подшторниками задернуты, значит, дома нет. Вышла за ограду, постояла, подумала, вернулась, и в палисадник — принялась стучать в окно. Я даже и постучать еще не успела, дотянуться до стекла, вижу: сидит моя тетя Тася, чего-то делает. Увидела меня, распахнула створку и сквозь слезы заговорила:
— Как хорошо, что ты, Маруся, приехала, ровно чувствовала. Обо всех об нас у тебя сердце болит, все чувствует… Я ведь болею, Маруся. Так стали болеть у меня ноги… ночью дак не знаю, как их и уложить. Милая ты моя, как хорошо, что приехала!..
Пробыла у тети Таси я всего два дня, но скоро приеду снова, напишу письмо Вите, напишу, что и как, и опять к ней приеду.
«Витенька! Отправила тебе письма и пьесу, сегодня упакую и бандероль, и посылку, только отправлю, наверное, на Галю — не уверена, застанет ли почта тебя. Сейчас напишу тебе и пойду к деду, а Ирине с Витенькой в три часа надо быть на приеме у врача, чтоб посмотрел и дал направление на анализы. В остальном тут пока терпимо.
Если у деда ничего не осложнится, то в пятницу вечером, если Люда поможет с билетом и на обратный путь, то съезжу на эти полтора дня к тете Тасе. У нее совсем отнялись ноги, и как она там — не знаю. Может, хоть что поделаю у нее: помою, постираю да самуе выкупаю.
Вчера врач разговаривал со мной о деде, говорил долго, что общее состояние по сравнению с тем, в каком он поступил, улучшилось, желтизны стало меньше и вообще кожа почти чистая, биллирубин снизился в три раза. Кашель есть, но у курящих и куривших людей при любом обострении он появляется, температура держатся 37,5–37,6 — воспалительный процесс все-таки продолжается, да и капельницы часто дают температуру, а отменять пока не будем — пока действуют хорошо. Хотела его протереть — кожа-то шелушится, но врач сказал, пока не надо, пройдет кашель и можно будет купать. После врача посидела в палате: постель чистая, тепло, но не душно. Приступы боли по 5–6 раз в области печени, но терпит, да и уколы соответственные дают. Аппетит неважный. Говорю, не унывайте очень-то, может, и без операции обойдется. Ну, пока все, Витя, пойду по делам, а вечером, может быть, уеду к тете Тасе. Целую. Маня».
Через недолгое время снова лечу в Москву, чтобы быстрее попасть в Хотьково: пошли очень тревожные вести — вызывали на переговоры Тоня или Саша, которые как бы ее опекуны. А тут еще зубы разболелись у меня не на шутку. Думаю, может, в Литфондовской больнице помогут, а зуб-то коренной, да под коронкой, врача-специалиста в тот день на месте не оказалось, так я и поехала к тете Тасе. Подхожу к дому. Вижу, возле ее калитки стоят несколько женщин, с испугом подумала я: «Все!..» — поздоровалась, подхожу, а ноги как ватные, сердце у горла, и тяжелое, как гиря. Прошла. Никто ничего не сказал Вхожу и вижу: спит моя разъединственная теперь уже тетушка, исхудавшая до костей, и только кожа как бы и держит ее, еще пока живой скелет, — череп обозначился, нос заострился, руки поверх одеяла, но такие странные, непривычно-неподвижные, изработанные кисти рук… Плачу, заговорить вслух не решаюсь, взглядом спрашиваю: спит или все еще без сознания? Тоня сообщила, что неделю как не было у нее во рту и маковой росинки, два дня без сознания, никого не узнавала, не шевелилась. Утром привозили священника, она исповедовалась, пособоровали и вот только что священника проводили, а она уснула…
Сидела, смотрела на тетю Тасю, думала о том, как непомерно крупные руки тяжело давят ей грудь, слушала, как и что было, плакала, пила чай и все боялась: вдруг она больше не проснется… Но где-то около восьми вечера — я приехала днем — тетя Тася открыла глаза, обвела свою комнатку, увидела меня и говорит:
— Мария, дай попить. — Я растерялась, тороплюсь ее напоить, верю — и не верю. А она снова: — Я же знала, что ты приедешь, а ты испугалась…
Днем все около нее вместе чай пили. Даже бульончика маленько попили, икру минтая привезла, так она ее кончиком чайной ложки, сидя в подушках, помаленьку брала в рот и хвалила, что солененького ей так давно хотелось… Поговорит маленько и скажет: «Теперь ты говори. Я устала…» Зуб мой болит, аж потею, терпя боль. Когда ходила в магазин, зашла в местную больницу — ответили: езжайте в Москву, в платную клинику. Я опять в аптеку, глотаю анальгин, днем держусь, а ночью, как лунатик, меряю веранду из конца в конец…
Вечером
