жизнь. Какое-то время Петр Павлович еще пожил, пооколачивался в деревне. Работа на ум не шла, гулянки деревенские прискучили, девки все пригляделись и не волновали его мятежного сердца. Жизнь шла без интереса: ни масти, ни козырей, как говорится. И подался он в город — решил понаслаждаться свободой, а там время покажет. Учительша эта — не последняя такая на свете. Судьба, хоть и злодейка, но бывает милостива. А вообще-то, что на роду написано — не обойдешь, не объедешь и никогда не узнаешь, где найдешь, где потеряешь.
Разнообразной показалась Петру Павловичу городская жизнь. Веселиться придет охота — пожалуйста, сколько угодно! Одна работа не поглянулась, иди на другую — везде люди требуются. А у него одних профессий — пальцев не хватит, чтобы пересчитать. Может и парикмахером — поднатаскался около одной девахи-парикмахерши, пока амуры с ней разводил. Печником тоже может — печей этих клал… со счету сбиться. Счетоводом может, мотористом, продавцом, кладовщиком, да и на судно любое пойти может, не пропадет.
Пожил и в общежитиях, и на квартирах, и у сударушек — временно, без прописки, для разнообразия. У одной долгонько задержался, отдал было чалку, пришвартовался, так сказать, и решил, что всё — свободной, беззаботной жизни его конец пришел и что повяжет он себя семейными узами. Но в душе-то все-таки мысль держал, что рановато такое заключение выносить. Но то в душе, а сердце никаких опасений и тревог не предвещало.
Звали ее Люськой. Работала она заведующей продовольственным магазином. Петра Павловича работой не утруждала, насчет выпивки перебоев, считай, вовсе не было. В одежде недостатка не испытывал, как попало одетым не ходил. Люська сама одевалась, как артистка, и его одевала соответственно. Бывали моменты, когда он сам изумлялся: за что ему такая лафа выпала, такое счастье подвалило? И тогда уж он не столько радовался роскошной жизни, сколько начинал бояться ее потерять. Возьмет Люська да даст от ворот поворот. Мало ли чего ей в голову взбредет…
Он не сердился, когда Люська бесцеремонно будила его среди ночи и они впробеги неслись в магазин, перетаскивали из склада мешки с мукой да сахаром, двигали и пересчитывали ящики, перекладывали коробки с места на место, с папиросами ли, с макаронами ли, извлекали откуда-то изгрызенные крысами ящики с конфетами да с печеньем, ставили в угол, в подходящее место. К утру, бывало, так устряпаются, что до дому едва дотащатся — и уснут как убитые…
Утром к положенному времени Люська отправлялась на работу. А он стал просыпаться от каких-то тяжелых предчувствий или жутких сновидений да от ломоты в пояснице. Без охоты пил остывший чай, чтобы не курить натощак, и отправлялся к Люське в магазин.
Люська стояла за прилавком как ни в чем не бывало. Вешала-отпускала товар, не сказать чтоб уж очень точно, но быстро, ловко, сдачу сдавала еще быстрей. Кому-то из покупателей отвечала ласково, уважительно, другим — грубо. И был он с Люськой в этом плане вполне согласный.
В магазине вставал в сторонке, делал вид, будто ждет кого или раздумывает — купить или не купить, а сам наблюдал за Люськой и признавался себе, что до Люськи ему далеко, и профессия продавца для него отпадает. В деревне — другое дело. Там и такие, как он, находка. Только пока его в деревню и калачом не заманишь. Кто там его ждет не дождется? Отца-матери не стало, и вообще от добра добра не ищут…
Мысли прервала Люська. Выбрав удобный момент, он кивнула, чтобы подошел, перегнулась через прилавок, навалившись пышным своим телом, и горячо, уже с запахом принятого спиртного, выдохнула: «Пронесло!»
Как-то так же вот на радостях пошли они с Люськой в обувной магазин, покупать ей «казачки» — сапожки женские, они тогда только в моду начали входить. Люська встала в очередь, а Петр Павлович пошел покурить…
«Одну папироску искурил, — рассказывал он мне много позже, — другую разжег, курю. Люськи нет. Жду терпеливо, дышу свежим воздухом, гляжу кругом, жизнь кипит. Не то что в деревне. Через дверное стекло в магазин поглядываю. Люська уже сапоги меряет, с соседкой переговаривается, советуется вроде. Та слушает, кивает Люське, на свои ноги показывает. Все как обычно: две бабы — базар…
А когда пригляделся внимательней-то — глазам не поверил! Люська-то с учителкой моей… ну, бывшей женой переговаривается. Поглядел я на их, да как все взвесил! Аж зубы заныли. Судьба — она злодейка.
После-то как вспомню, как подумаю: может, мне и не стоило торопиться отступать? Может, лучше бы переждать где, а потом с Люськой объясниться, почему я ее не дождался, придумать причину. Мало ли…»
ГРИБНИКИ
Проснулся Петр Павлович в то утро рано. И вспомнил что уговорился нынче с Алексеем Федоровичем за грибами ехать. С досадой подумал что напрасно согласился, да еще в такую рань. Но пообещал стало быть — надо ехать. Посмотрел на часы, выпростался из теплой постели и стал собираться.
Алексей Федорович, однако, уж в готовности, а может, на автобусной остановке стоит. Человек он аккуратный. Майор в отставке. Вместе в прошлом году лежали в больнице, там и познакомились…
Алексей Федорович действительно ждал напарника на остановке, но упреком насчет опоздания не огорчил. В автобусе заняли места для инвалидов, поместили на коленях свои рюкзаки, ехать да ехать им — до конечной остановки…
Долго ли, коротко ли шли они по лесу, и вот — первая находка: Алексей Федорович нашел подосиновик. Да такой крепенький и статный, что и срезать его не стал, а выковырял вместе с грибницей и брусничными веточками и устроил в углу корзины так, будто он там и рос. Петр Павлович поджал губы — обида подкатила, что не он первый нашел, вот ране бывало… Но он не дал разрастись обиде, похвалил напарника, что тот такой глазастый да сноровистый, и сам стал пристальней обшаривать глазами каждую кочку.
Скоро дело наладилось, хоть не сказать, что очень, но грибы один за другим валились в корзинки. Грибники поглядывали друг на друга: то ли еще будет?
После короткого привала Алексей Федорович признался, что в лесу совсем не ориентируется и во всем полагается на Петра Павловича, его таежную натуру.
Петру Павловичу польстило такое заключение о нем товарища, и он, нимало не смутившись, встал, поглядел в одну сторону, потом в другую, припал на колени, попил водицы из озерца, утерся подкладкой кепки и заключил:
— Солнце у нас должно быть здесь? Город в той стороне? Выходит, дорога должна быть где-то там. Нам надо
