плечами.
— Что-то вы сегодня неразговорчивы. Так как вы себя чувствуете, похуже или получше, чем вчера?
Петр Павлович со мной переглянулся, видать, раздумывал: если жаловаться станет, не отпустят на день рождения, а так похвалиться особо нечем:
— Да пока все так же. День да ночь — сутки прочь.
— Сейчас вам сделают капельницу. Попробуем новое лекарство, хорошее, только что получили. А Мария Семеновна ненадолго съездит по делам, фруктов на рынке купит. Вам чего больше хочется?
— Х-хе, — грустно усмехнулся Петр Павлович, — кедровых бы орехов, но орехов нет, зубов нет… И вообще мне ничего не хочется, разве что лимонаду.
…Едем с Андреем. Он мрачен, молчалив, сосредоточен. Я тоже молчу.
— Похоже, дед наш скоро…
— Да нет, не думаю, пьет лимонад, крепкий чай, ест немного, но часто. Нет, думаю, потянет еще наш дед.
Съездили с Татьяной к врачу, Андрей поуспокоился, что ничего страшного, бывает с молодыми женщинами, скоро все образуется. В магазине купили лимонаду да фруктовой воды и поехали к деду. Увидев внука, Петр Павлович очень обрадовался, попросил помочь ему встать и, опершись одной рукой на плечо внука, другой — на меня, прошелся взад-вперед по палате.
— Ну, паря, выдохся я. Помоги мне теперь улечься да попить дай… Значит, Маня, к дню рождения, если коньки не отброшу, то прибуду… Я тебя, милая Маня, сильно уважаю и буду рад…
— Так ведь он уже прошел, — начал объяснять Андрей деду.
Я перебила его:
— Мало ли что было да прошло, а к моему дню рождения он поправится немного, и ты его привезешь.
Андрей смолк, Петр Павлович — тоже. Чтобы прервать затянувшееся невеселое молчание, я сказала свекру:
— Как только вам получше будет, я напишу Вите, чтоб приезжал, что мы уже готовы… Что мы, пожалуй, если вместе с ним, то и пустились бы в дорогу дальнюю, в Сибирь вашу родную.
— В Сибирь — не знаю, едва ли, а вот в Астрахань бы… так хоть ползком согласен. Ты знаешь… — расплакался дед.
«Ах ты, дед, дед свекор ты мой!» — хотя, странное дело… свекром я его никогда не называла да и не назову уж, наверное.
— Вы пока маленько отдохните, вздремните, а я пойду с сестрами кофейку попью, и мы будем жить дальше…
Когда я вернулась в палату, Петр Павлович сидел, придерживаясь за тумбочку. Скоро опять принесут капельницу, и снова лежать ему неподвижно.
СУДЬБА-ЗЛОДЕЙКА
Если первая поляна не скрасила — другую не жди. Так, по пословице, определил свою судьбу Петр Павлович, когда рассказывал о себе и своих злоключениях, случавшихся в его личной жизни…
Женился он рано. Скоро овдовел. Вскорости женился снова, детей заимел, но пожили недолго. Сказать по правде, жена дала Петру Павловичу отставку. «И правильно сделала, натура у меня такая», — говорил свекор. Ему нравилось нравиться. Ничего не мог с собой поделать, не мог устоять перед соблазном.
Когда в деревне открыли школу, приехала учить ребятишек молоденькая учительница, славная, складная, веселая, жизнью еще не утомленная, но и не из робкого десятка. На первой же школьной вечеринке он появился без приглашения, но с гармошкой за плечом, в вышитой косоворотке, новых хромовых сапогах — такой легкий, в себе уверенный. Намеревался сначала явиться в школу на вечер в морской форме, хранимой после службы на флоте закадычного друга и ему от души подаренной, — уж очень она была ему к лицу, особенно бескозырка, ленты с якорями. Со временем свекор и в самом деле будет моряком, и будет горд этим, всю жизнь вспоминая ту трудную прекрасную пору… Стихия, страсти бушуют, все кипит… и кругом только море, море. А уж при увольнении на берег и не рассказать: не жизнь — фантастический роман! И до последних дней видел себя во сне только моряком.
Будь бы она не учительница, а, скажем, продавщица или агрономша — нарядился бы в любую форму и с первого бы взгляда покорил ее сердце, но учительница же, если не дура, сразу сообразит, что к чему, и на смех подымет.
У Петра Павловича уже в ту пору был опыт обхождения с девицами, если еще учесть его внешность и манеры, да улыбку — не во весь рот, а чтоб только зубы чуть блестели, да глаза полуприкрыть — и всё! Ваши не пляшут! Пиши — пропало! Это на какого-нибудь урода вся невзгода, которому везде пень да колода. Он не из таких.
Немного времени прошло, и улестил он учительницу. И сделалась она ему, считай, уж женой. Житье с учительницей ему нравилось: она как жена и человек никаких дурных чувств не вызывала, бывало, конечно, и поругается, если в чем муж провинится, — обиду уж в себе не затаит, все выложит, но тут же и обласкает. Против такого обхождения и действия он ничуть не возражал — когда все прямо и открыто, так и должно быть. Хуже нет, когда камень за пазухой. Однако лишний раз на язык жене Петр Павлович попадать опасался.
Ученики ее слушались, родители уважали, про коллектив и говорить нечего — все относились к ней хорошо. Другое беспокоило: находились такие, которые жалеть ее принимались, мол, муж твой ветродуй, пьяница, хвастун и бабник, мол, как ты только живешь с ним. Такие разговоры доходили до Петра Павловича и выводили его из себя. Злоба на людей и на жену вместе с ними в сердце шевелилась.
Однажды, незадолго до конца учебного года, он поехал в город по своим делам и там загулял. Вернулся через неделю, выпивший, не по-доброму настроенный. Ввалился в учительскую, сел за стол жены и, когда собрались учителя, начал высказываться. Как известно, у трезвого — думы, у пьяного — разговор. Говорил о подруге жизни всякие неприличности, называл ее бумажной душой, что к нему она относится безо всякого уважения, что перед ребятишками только умную из себя строит-изображает, да и взрослым пыль в глаза пущает своей ученостью… Да он, если захочет, двадцать очков вперед ей даст по части знаний.
И не заметил, как жена оказалась в учительской, только одну минуту она послушала его речи, а потом взяла за шиворот, вывела, как кутенка, из школы и столкнула с крыльца… Еще и руки брезгливо стряхнула. И дверь за собой захлопнула. Прощай, любовь в начале мая! Увидел бы, покаялся бы перед ней за свое нескромное поведение, попросил бы прощения, мол, натура-дура, что больше ни Боже мой.
Но встречать он ее больше не встречал. Разыскивать самолюбие не позволяло. На этом факте и закончилась у него тогда семейная
