музыку, а песни, — отвечал Булат, и мы в тот вечер услышали «Девочка плачет», и «Синий троллейбус», и «Леньку Королева».
Через какие-нибудь год-два их пели все. У меня же так и сохранилось чувство, что я один и еще, может быть, несколько посвященных знаем о нем что-то, что неведомо больше никому, не открылось и сейчас, когда тайная свобода, ее пароли и переклички, соединявшие нас, пущены в обращение и доступны каждому; что-то мы еще знаем о нем совсем личное — может быть, как раз историю заносчивого мальчика, однажды гениально угадавшего слова и мелодии времени.
Глава 7. ЛИШНИЕ ЛЮДИ
В 1961 году я впервые оказался на «Ленфильме» и с той поры до недавнего времени работал на этой студии почти без перерыва. Подсчитал: 13 картин.
Этот факт биографии не заслуживал бы отдельного упоминания, если б не то, что «Ленфильм», Ленинград, коли брать шире, был отдельной землей, особой страной в 600 километрах — ночь езды — от Москвы.
Здесь жили, как ни странно, другие люди.
Не помню, то ли московская погода предшествует ленинградской, опережая ее на один-два дня, то ли наоборот: одним словом, если у нас похолодало, завтра, глядишь, похолодает в Питере; если у нас дождь или солнце, то назавтра все соответственно будет у них. Или наоборот: сперва у них, потом у нас, я уж позабыл. Но это проверенный факт.
Такая странная связь — и не только в смысле погоды. Две столицы жили и живут до сих пор с ревнивой оглядкой друг на друга — вероятно, с тех еще времен, когда порфироносная вдова померкла перед новою царицей, как замечено еще в «Медном всаднике». А уж затем, в начале советской власти, новая царица уступила вдове свой державный скипетр, и так с тех пор они живут в беспокойном соседстве, время от времени выясняя отношения. Уже в наш век разжалованная царица то и дело оказывалась на подозрении у Москвы то как гнездо «ленинградской оппозиции», то как прибежище злокозненных Зощенко и Ахматовой, то опять по «ленинградскому делу» 1951-го. И сама бывшая царица с тайной недоброжелательностью оглядывалась в сторону «центра», то с излишним рвением выказывая преданность, то вдруг где не надо становясь в позу.
Так сохранилось по сию пору.
Еще добавлю, что за неизжитые свои амбиции и тайный ропот град Петров наказан был быстрым превращеньем в провинциальное захолустье. Это вот теперь уже наконец проспекты и площади Санкт-Петербурга засияли вечерней подсветкой, а еще семь-восемь лет назад улицы были сумрачны, дома угрюмы, трамваи ходили кое-как, и пресловутое «снабжение» эпохи зрелого социализма читалось на обликах прохожих. И впрямь Калуга, закованная в гранит, как говорили о своем городе обиженные ленинградцы.
Но ущемленная гордость каким-то образом брала свое, и уж по крайней мере про искусство ленинградское никак нельзя сказать, что оно прозябало. «Ленфильм», о котором я веду речь, по качеству продукции не уступал, а в чем-то и превосходил привилегированные московские киностудии, искусство же театральное представляла сцена БДТ — без сомнения, лучшая в стране. Нельзя сказать, что здешние творцы были обделены бдительным вниманьем властей, совсем наоборот: тут у них был свой обком, легендарный Смольный, рукой подать. И тем не менее.
О Смольном речь впереди. Что же касается «Ленфильма», то он, по счастью, был избавлен от производства глобальных полотен типа мосфильмовского «Освобождения», полотна доставались столице, провинциальная же студия довольствовалась в основном скромными фильмами на «морально-этическую тему», как это тогда называлось, то есть могла худо-бедно заниматься искусством. Вот пример, когда бедность поистине идет на пользу! (Не забуду, как Глеб Панфилов в ответ на мои восторги по поводу фильма «Начало», снятого с предельной художественной скупостью, на крупных и средних планах, что, по-моему мнению, стало его решающим достоинством, рассказал, смеясь, как они с оператором Долининым изворачивались, чтобы снять картину за малые деньги — других в тот момент не было, откладывать не хотелось.)
«Морально-этическая» тема не означала легкой жизни, напротив: она-то как раз и таила для начальства невыясненные опасности, а потому находилась на подозрении. «Неустроенные судьбы», «абстрактный гуманизм» и прочие грехи, вплоть до «очернительства» — весь этот набор подкарауливал вас, готовый свалиться на голову в любом сочетании, штучно или целым букетом, как повезет. В картине «Не болит голова у дятла», помнится, не понравились обшарпанные дома и дворы, фильму влепили за них «третью категорию». В «Дневнике директора школы» в сцене свадьбы замечена была сигарета в руке у невесты. Поправки и замечания предугадать было невозможно — может, это даже и к счастью, поскольку избавляло в какой-то степени от внутренней цензуры: все равно не угадаешь, к чему придерутся. Но я об этом, пожалуй, еще напишу подробней — «игра в поправки» заслуживает отдельной главы.
Близость Смольного также не прибавляла энтузиазма. В Москве начальство как-никак подальше, и не столь амбициозно, и, главное, много его и много нас, за всеми не углядишь. А здесь — уж если взялись за тебя, то беги. Что и сделал, как известно, Райкин со своим театром, не выдержав мстительной опеки обкома, да и не только он. От их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей. В Москву, куда же еще... Жаль только, что никто из них, за редким исключением, так и не процвел на новом месте. Тут свои загадочные законы. Лучшие работы Райкина остались все-таки там — в той прежней суровой ленинградской жизни.
О Смольном и его хозяевах рассказывались легенды. Один из них, некто Смирнов, именем которого был назван потом проспект, прославился, в числе прочего, своими общениями с иностранными делегациями. Одну из них, как рассказывают, он сопровождал в Эрмитаже и, остановившись перед знаменитой головой Вольтера работы Гудона, изрек бодро: «Великий русский полководец Суворов!» Другой хозяин Смольного, небезызвестный Романов, принимал посетителей посредством телевизора, установленного у него в приемной: вы говорили — он отвечал вам с экрана. Покойный Г. А. Товстоногов рассказывал мне, что сам был встречен однажды таким вот образом.
Может быть, будущий историк объяснит, как это все существовало вместе: вздорные ленинградские вожди, о которых рассказывают анекдоты, и спектакли БДТ, пьесы Володина, Райкин и Жванецкий в 70-е годы, фильмы Авербаха, Асановой, Панфилова, Германа, Клепикова, и этот гостеприимный «Ленфильм», и холодноватый, чопорный Дом кино, где никогда никому бурно не аплодировали, и еще многое другое, о чем вспоминаешь с благодарностью и тоской.
Фильмы ленинградского производства подлежали обязательному просмотру в обкоме, без этого не могли быть сданы. Смотрели обычно «первый» со
