нас, поди-ко, давно уж на том свете с фонарями ищут. Дума за горами, смерть за плечами — дело такое… Мы пока еще ничего-о-о… Мы еще… если завтра ветра не будет.
— Да нет, тебе еще пожить надо, ты еще проворный…
Петр Павлович долго одевал Лариона. Но в предбаннике — не в бане — воздуха много, в дверь сквозит свежестью, дыхание полегчало, да и сам Ларион помаленьку обыгиваться начал. В рукава, хоть и не с первой попытки, попадать стал, даже пуговицы которые застегнул самостоятельно и после передышки сам предложил идти помаленьку.
Сначала Петр Павлович обхватил Лариона сзади за поясницу и пытался шагать за ним шаг в шаг, поскольку борозда, будь она и того шире, все одно борозда, и в ряд идти никак не выходило — не топтать же гряды. Да и Ларион, что ни шаг, делал шаг то в одну, то в другую сторону, и сосед его едва удерживал, даже не сам он, а его беспредельный страх: если Ларион завалится на гряду или в борозду, тут уж кранты, тут уж ему не помочь. Тогда они как бы поменялись местами, и Петр Павлович пошел впереди, крепко взяв Лариона за руки, как за оглобли. И вывел его из огорода! По ограде они шли в обнимку.
В этот, уже поздний час тихий деревенский переулок был пустынен. Они прислонились к первому на пути палисаднику, постояли, помолчали, послушали тишину, и Ларион ни с того ни с сего вслух припомнил стих:
Уж небо осенью дышало…
Короче становился день…
Петр Павлович поразился и даже испугался в первый момент: уж ладно ли с Ларионом, уж не повредился ли он умом. Но потом утешил себя: Ларион — бывший учитель, и мало ли что ему на ум пришло в этом состоянии.
— Ишь ты, — воскликнул сосед, — небо-то еще не похоже, чтоб осенью дышало, рановато. Самая что ни на есть макушка лета. И дни, слава Богу. Вот жизнь наша — это верно… В такие годы и черти в монахи подаются, и нашему брату: день к вечеру — к смерти ближе. Вот и кажется, будто дни короче сделались. Тьфу! Хороший разговор на печаль свели!
Несколько раз они отдыхали на пути к дому Лариона. В избе зажгли свет, сосед помог Лариону раздеться, ласково наговаривая, уложил его в кровать, одеяло подтыкал с боков, кружку с неостывшим в самоваре чаем на табуретку возле постели поставил, подумал и погасил свет в комнате, оставил только в кухне — чтоб не резало глаза. Присел на лавке у стола, погладил себя по коленкам — одного Лариона оставлять в таком состоянии он как-то не решался и придумать что-либо не мог. Тут Ларион зашевелился, вроде бы дремал да очнулся, и спросил:
— Ты в школе-то учился?
— Четыре года. Немного по нынешним временам. Но жизнь прожил не хуже людей, вспоминать не совестно и каяться особенно не в чем…
— А я вот всю жизнь учительствовал, — Ларион облизал пересохшие губы, медленно отпил из кружки, поставил на место и какое-то время так и лежал, не убирая руку с табуретки. — На войну сходил и снова в школу. А после школу закрыли — некого стало учить: не стало ребятишек. Выросли. И родить некому — одни старухи в деревне остались. Тоскливо так сделалось… Как школу-то закрыли, я вскорости и захворал. Ранения сказались да и годы. Сейчас только и понял ясно, какое это счастье — быть здоровым…
— Как не счастье! Еще какое счастье…
— Пока здоровый, живешь, будто так и надо и так завсегда будет, и не ценишь здоровье-то, не жалеешь… А потом спохватишься, да уж поздно…
Петр Павлович подсел к кровати, похлопал Лариона по тощей влажной руке, покоившейся поверх одеяла. Свет из кухни освещал лицо Лариона. Он встретился с ним взглядом, в котором будто вместились все оставшиеся в нем силы… или смертная тоска. И сделалось не по себе от этого мутновато-напряженного взгляда.
— Ничего, ничего, Ларион. Еще поживешь… Дел у тебя вон сколько! Удаль, конечно, не прежняя, но потихоньку-помаленьку оклемаешься и… Я по себе все это знаю-чувствую. Нынче весной решил я в огороде покопать. Немного и скопал — клад нашел! Двадцать копеек!
— Ну и куда употребил? — оживился Ларион.
— А потерял!
— Как потерял? Карман дыроватый?
— Да нет, карманы целы, деньгу положил в нагрудный карманчик — не в банк же мне такую сумму определять! Ну вот… Пока копал, сколь раз упал… И выкатился мой клад, не знаю и когда!
— Ну, как говорится: потерял — не тужи, нашел — не радуйся… Сосед бы твой не выронил, не потерял! Тот не промах, хоть в большом, хоть в мелочи…
— Хо-хо! Где он потеряет?! Он и с камня лыко сдерет, из блохи голенище выгадает! Ну да шут с ним. Все равно не больно богат. А мне вот за песни и за сон, или как там, и мильен не надо. Главное — за сон! Пойду я, Ларион, пожалуй. Домой, спать… И ты спи. Выспишься после бани, и все, как рукой…
— Да-а, еще бы вот водки… из-под лодки… Вот кабы… Может, будет…
— Да мало ли что будет, — перебил сосед Лариона.
— И то еще будет, что и нас не будет. Теперь такое наше счастье — дождь да ненастье.
— Ну, ладно, мил человек, иди отдыхай. И я спать стану. Спасибо, что не оставил. Побеседовали вот хорошо. Иди, и не будите меня, — он удобней уложил себя в постели. — Хорошо мы с тобой посумерничали, поговорили… Спасибо. Вон замок висит. Запри дверь и ключ под ведром на крыльце оставь. Я, если что, через двор выйду, там не заперто.
С чувством исполненного долга возвращался Петр Павлович домой. Сначала поогорчался было, что с баней так вышло, начал представлять в уме, что и с ним такое может приключиться… вдруг поблизости никого не окажется… Вон Ларион-то… Еще бы каких-нибудь минут десять-пятнадцать не приди, и все! Конец пределу! Пересилил себя, не дал разрастись горестным думам — не уснет. И без бани, и без сна… Он вслушался в темноту ночи и изумился: идет он травянистой деревенской тропинкой, а шаги его в темноте все равно раздаются гулко!
Проснулся он поздно и как-то неожиданно — будто кто в бок толкнул. Сел, прислушался — все тихо. Нынче он один, никто не приехал. Пока то да се, пока обед сварил, пока прибрался, и ближе к вечеру, управившись с делами, решил
