скажет… Разрешил произвести вскрытие, раз уж нужно для науки».
Третьего сентября 1979 года в возрасте 78 лет светлым осенним днем Петр Павлович Астафьев умер.
* * *
Отведя по покойному девять дней, я собралась и поехала в деревню. Что-то прибрала, что-то из белья свекра постирала, погладила, одежду привела в порядок, чтоб в хорошем состоянии раздать соседям, деревенским мужикам, чтоб носили да поминали покойного. Устала, но с делами управилась и вечером решила сходить в баню. Но Анна баню не топила, и я отправилась в конец деревни, где жили Сергей Федорович с женой Софьей, шумной, цыганистого вида, громогласной, но хорошей хозяйкой. Постучала в окно и попросила ключ от бани, что помоюсь, закрою и ключ занесу. Подавая ключ, Софья неожиданно спросила:
— Не боишься старика-то покойного? Одна в баню идешь…
…Вошла я в баню, разделась, начала мыться и почувствовала вдруг, будто из углов бани холодком тянет, и от окна, и от дверей… Мне захотелось тут же одеться и выскочить из бани, но я пересилила себя, все-таки помылась, но торопливо, озираясь по сторонам, быстро оделась и вышла из бани. Медленно, чтоб выдержать время, закрыла баню на замок, еще повременила и постучала в окно, поблагодарила хозяев и отдала ключ.
Иду по противоположной от нашего дома стороне улицы, где в ряд стоят дома и из окон свет немного высветляет тропинку. Напротив дома Анны стоит телеграфный столб с подпориной. Вижу уж свет лампочки, горевшей над входом в наш дом, но пока еще не пересекла улицу. Увидела (померещилось, конечно, после Софьиных слов) свекра! Стоит, придерживаясь за бревно-подпору, во всем белом, и слышу: «Ты чего же, девка, одна-то в такую темную пору идешь? Я ведь мало ли где могу себя объявить, а ты испугаешься…»
Я не помню, как подбежала к нашему дому, закрыла за собой калитку, вбежала в дом и включила свет в кухне, в комнате и в спальне. Перевела дух, включила радио и стала затапливать печь-подтопок, попила воды, задернула подшторники и как бы отгородилась от явления свекра… Сделалось все привычно, спокойно. Когда напилась чаю и прибрала за собой со стола, принялась разбирать вещи, которые завтра буду раздавать соседям.
Утром побывала почти в каждом доме небольшой деревни, где не было мужиков, но жили пожилые женщины — им отдавала носки, тапочки, перчатки, даже верхние рубашки — свекор был небольшого роста, — чтоб поминали, попрощалась до следующей встречи и вечером, вернее после обеда, автобусом уехала в город…
Поминаю свекра в смертный день, в разговорах ли… Но совсем недавно, когда сравнялось десять лет, как нет с осиротевшими детьми мамы, а с нами — нашей дочери Ирины, вдруг совершенно ясно, даже как-то ощутимо я увидела свекра во сне, даже не увидела, а почувствовала рядом, и голос его услышала…
Будто сижу я на крутом берегу Енисея, вблизи от нашего дома в Академгородке, смотрю на холодную, никогда не замерзающую воду реки, на заселенный берег, что напротив, и тут чувствую, как кто-то, хрустя старческими суставами, медленно усаживается поблизости, и слышу…
— Маня! Как я долго шел, все искал бедную Ерину (дед так называл внучку), где ни колесил, какие преграды-препятствия ни одолевал… И уж начались родные с детства места, а я все кружу, кружу… пока нашел…
Я сижу, замерев в себе, не отзываюсь, не ухожу… И вот услышала-почувствовала, как он трудно поднимается с земли, как медленно, разминая онемевшие ноги, так же неслышно уходит-исчезает…
— Спасибо тебе, дорогой мой свекор, хотя свекром-то я тебя никогда и не называла, что не поторопил, не позвал меня… оставил жить… Спасибо! Мне и впрямь пожить маленько еще надо. А тебе — Царство небесное!
Душа хранит
«Получили книгу Николая Рубцова. Спасибо, спасибо! Какие хорошие, какие удивительные стихи! Всю прочитали вслух. Сразу! Большое удовольствие! Замечательные стихи!
Захотелось больше узнать о нем. И как это так получилось? Погиб талант… Взяла литературную энциклопедию, чтобы посмотреть, прочитать о нем. Подала сыну. Посмотрел и сказал: „О нем нет ничего. Не включен“».
Это строки из письма Матрены Ивановны — матери поэта Евгения Фейерабенда из Свердловска. Я послала им сборник стихов Николая Рубцова «Зеленые цветы», вышедший, когда поэта уже не было в живых.
Прочитав письмо Матрены Ивановны, я — в который уж раз, только со все возрастающей, терзающей сердце горечью — подумала, что так мало о нем знаю, хотя не один год жили в одном городе, больше того — по соседству, встречались часто на улице, в магазине, в Союзе писателей, у друзей и знакомых, и еще — он очень часто бывал у нас. И при этом невольно вспоминаю письмо одной матери, несколько лет тому назад напечатанное в «Комсомольской правде». Ее спросили, что она могла бы рассказать о своем погибшем сыне, чем он выделялся дома, в школе, в жизни. И она горько, искренне призналась, что он был в семье не один, учился средне, бывало, шалил, не слушался, болел — не без этого. Тогда и заметила, что вырос, когда на войну добровольцем пошел. Если бы знала, что так выйдет, если б предполагать могла, что убьют на войне, каждое бы слово, им сказанное, запомнила, каждый шаг. Если б только знала…
Вот так и я — тоже бы запомнила каждое слово, им сказанное. Тем более, что собеседник он был удивительный, обладал великолепной памятью, знал много, рассказывал интересно и сам умел слушать, радостно удивляться и глубоко печалиться, а стихи мог читать сколько угодно.
С творчеством Николая Рубцова я познакомилась немного раньше, чем состоялось наше личное знакомство. Как-то, будучи в гостях у одного писателя, услышала строки из сборника «Звезды полей». До той поры я читала лишь несколько стихотворений поэта, кажется, в журнале «Юность». В тот вечер рубцовская поэзия звучала как гимн любви к Родине, к близким и дорогим сердцу людям, любви горестной и светлой, пронзительно нежной. Не меня одну — всех поражали ее глубина и мудрость, печаль светлая и песенная. И как поэт талантливо и естественно пользуется словом!
А личное знакомство произошло в феврале 1969 года, когда семья наша приехала в Вологду. Поезд прибывал вечером. Народу на перроне оказалось много, и не сразу к вагону пробились наши встречающие. Пока здоровались, знакомились, обнимались в толчее, разбирали вещи, Коля стоял чуть отстраненно, а когда я подала ему руку, обрадовавшись догадке, что это и есть Николай Рубцов, — я видела его портрет — он, чуть улыбаясь, уставился на
