Мой ответ был опубликован во всех трех газетах, напечатавших ранее письмо Солженицына, а также и в газете «Дейли Телеграф», давшей краткое изложение этого письма, уже со ссылкой на «Русскую мысль». Во всех этих четырех газетах мой ответ был полностью опубликован[100]. Тогда я считал конфликт исчерпанным.
Загадкой для меня и по сей день остается лишь тот факт, что, уже зная ложность информации Максимова, которая ещё искажалась по телефонам (исходный телефонный звонок Максимову был от Гунара Мое, скандинавского представителя «Народно-трудового союза», или НТС, эмигрантской русской организации, возникшей ещё в 30-е годы), и прочитав мой ответ, Солженицын, тем не менее, продолжает публиковать свое «Открытое письмо Медведеву» во всех сборниках своей публицистики и до настоящего времени. Очевидно, это «Письмо…» уже не имеет отношения к Медведеву. Оно было единственным, после начала диспута с Сахаровым по поводу «Письма вождям», в котором Солженицын защищал Сахарова. В Осло (а не в Стокгольме, как пишет Солженицын) в моем докладе я вообще не обсуждал и не касался вопроса о Нобелевской премии Сахарову. Зная, что я могу затронуть и эту тему, руководитель Норвежского Пен-клуба Иоганн Фогт предупредил меня, что публичное обсуждение достоинств кандидатов на Нобелевские премии в Скандинавии не разрешается, и вся дискуссия по этим проблемам происходит конфиденциально и только в соответствующих комитетах. Списки кандидатов также остаются конфиденциальными. Из Москвы, от Лидии Чуковской и Льва Копелева, в октябре мне было отправлено еще одно «открытое письмо», которое настигло меня недели через три после того, как оно было зачитано в передачах мюнхенской радиостанции «Свобода». Копелев и Чуковская гневно осуждали меня уже не за то, что я что-то сказал о Сахарове, а за то, что я ничего о нем не сказал, что я не воспользовался случаем поддержать кандидатуру Сахарова на Нобелевскую премию.
Присуждение Нобелевской премии Сахарову ожидалось именно в 1974 году. Оно произошло, но на год позже.
Ростропович в Париже
В самом конце 1974 года мы с женой оказались в Париже на конференции в Институте геронтологии. По обычаю я зашел и в редакцию газеты «Русская мысль», где иногда печатался. Главный редактор газеты княгиня Зинаида Шаховская сразу спросила меня, знаю ли я Ростроповича. Я ответил утвердительно. «Поезжайте к нему обязательно, у него большие проблемы с визой в Англию, может быть, можно помочь. Он в гостинице “Кинг Джордж”». Я хотел сначала позвонить, но Шаховская отговорила: «Поезжайте сразу, он не выходит из номера, он все время в гостинице». Я взял такси, заехал за женой, и мы примчались в гостиницу. Это был пятизвездочный отель недалеко от Булонского леса.
Мстислав Ростропович. которого почти все после первой же встречи называли просто Слава, был необычайно рад, увидев нас. Последовали объятья, поцелуи, и первый вопрос Славы был: «Жорес, что случилось с Саней?» (Саней Ростропович и многие близкие называли Солженицына). «А в чем дело?» – спросил я.
«Да вот, звоню им в Цюрих. Подходит Аля. «Позови Саню, я в Париже…» – «Он занят, – говорит она, – работает, подойти к телефону не может». – Вчера звоню снова, опять он занят, к телефону не подходит. Сегодня утром то же самое… «Звони, – говорит, – Слава, звони, всегда рада слышать твой голос». Я дал ей мой телефон в Париже, думал, позвонят, но пока никаких звонков».
Время было уже вечернее. «В чем дело? – спросил я, – Солженицын к телефону обычно не подходит, так было и раньше». – «Но мне срочно, у меня большая проблема, а главное, нет денег, я хотел у него занять».
Я, конечно, сразу руку в карман, вынимаю бумажник. Из Лондона я всегда выезжал с некоторым резервом. «Спасибо, Жорес, – остановил меня Ростропович, – мне нужно много, у вас столько нет!» – «Увы, действительно нет», – подтвердил я, услышав названную цифру.
Ростропович немного успокоился, сел на диван, и к нему подошел огромный пес, с коричнево-белой длинной шерстью, сенбернар, имя я не помню. Ростропович его очень любил. Номер в гостинице состоял из двух или трех комнат.
Постепенно он рассказал свою историю. Ростропович и его жена Галина Вишневская и раньше часто ездили за границу, иногда надолго. Но после 1970 года, когда Ростропович поселил на своей даче в Жуковке Солженицына, его поездки за границу почти прекратились. Его «не пускали» – контракты на концерты за границей даже музыканты такого калибра должны были заключать через какое-то советское государственное агентство.
Теперь, когда Солженицын жил за границей, Ростропович смог снова заключить несколько контрактов, и первые концерты у него были в Лондоне и в других британских городах, обычно с сопровождением местных оркестров. Ростропович и Вишневская решили на этот раз уехать надолго, по крайней мере на два года. Поэтому Ростропович поехал первый, жена с двумя дочерьми должна была приехать недели через две, после того как Слава нашел бы в Лондоне подходящий дом для семьи. В Англии у Ростроповича было много друзей среди музыкантов и композиторов, и он прилично говорил по-английски. Поэтому своей главной базой он выбрал Лондон. Из Ленинграда отправил по морю свой микроавтобус «Мерседес» – он и сам часто водил машину при поездках из города в город. В автобус загрузили виолончели, ноты и многое другое, он прибывал на днях в один из портов в Англии. В Лондоне Ростроповича ждали, и он полетел из Москвы самолетом, вместе с собакой. Ее держали в каком-то особом отсеке, пассажирам первого класса это разрешалось.
В Лондоне в аэропорту Хитроу Ростроповича пропускают через таможенный контроль, а собаку не пропускают. В Англии, мол, собаки должны пройти сначала карантин, – это Слава рассказывал с возмущением. «Но я Ростропович! У меня на днях концерт в Лондоне», – объяснял он таможенникам. – «Мы вас не задерживаем, но собаки у нас проходят карантин». – «Как долго?» – спросил Ростропович. «Шесть месяцев» – был ответ… «Но вы можете посещать вашу собаку» – объяснили ему. «В клетке?» – «Не обязательно, – опять объяснили музыканту, – условия будут зависеть от оплаты. Содержание собак в карантине оплачивает хозяин».
Это правило, вернее, даже закон распространялся на всех домашних животных и был введен более 100 лет назад для предотвращения собачьего бешенства. С тех пор этой болезни в Великобритании не было.
Так и не договорились. Ростропович не захотел расстаться временно с собакой и возмущенный улетел в Париж. Теперь он был во Франции с собакой, но без денег и без инструментов. Но особую боль и разочарование у него вызывала прежде всего невозможность поговорить с Солженицыным.
Мы с женой пробыли в гостинице с Ростроповичем около двух часов, объяснив ему некоторые проблемы эмиграции. С деньгами выход был вскоре найден – путем заключения контракта со студией звукозаписи и с выплатой большого аванса, причем наличными. В последующем, уже по телефону, я узнал, что «Мерседес» с инструментами и нотами был доставлен в Париж. В Лондон Ростропович приехал, наверное, только через год. Свою основную квартиру Вишневская и Ростропович купили в Париже. Смогли они, в конце концов, посетить и Солженицыных в Цюрихе. Но близкого общения между «Славой» и «Саней» после Жуковки уже не было, так как Солженицын ни в Цюрихе, ни позже в Вермонте по телефону ни с кем не разговаривал. За двадцать лет ссылки, по его собственным словам, он подходил к телефону только пять раз.
Один раз такого разговора удостоился Борис Ельцин во время одного из своих приездов в США.
Заочные встречи с Солженицыным
Заочных «встреч» с Солженицыным, т. е. контактов, а иногда и споров в западной прессе, было у меня несколько, некоторые из них растягивались надолго. Эмигрантская жизнь русских богата конфликтами и почти все они между писателями, обычно на страницах русских эмигрантских газет и журналов. Обо всех писать было бы длинно и скучно. Упомяну только два случая, которые касались хорошо известных лично мне людей, незаурядных, может быть, даже исторических, если говорить о России, – Владимира Яковлевича Лакшина и Михаила Петровича Якубовича.
В литературные работы Солженицына они попали в разное время и в разном контексте. Михаил Якубович, крупный деятель меньшевистской фракции РСДРП, арестованный еще в 1930 году и находившийся в разных лагерях НКВД до 1956 года – одна из жертв террора, ему посвящено около 10 страниц «Архипелага». Владимир Лакшин, блестящий литературный критик и фактический заместитель Александра Твардовского в «Новом мире», стал одним из «героев» книги воспоминаний Солженицына «Бодался теленок с дубом», изданной в Париже в 1975 году, я ее уже неоднократно цитировал в этих очерках. Лакшин и Якубович были также друзьями Солженицына.
Из множества его добровольных помощников, которые помогали создавать «Архипелаг ГУЛАГ» своими устными и письменными рассказами, воспоминаниями и письмами, большинство не было названо. «Не настала та пора, когда я посмею их назвать», – писал Солженицын, начиная книгу и оставив чистое место для перечисления 227 имен. А Михаил Якубович
