друзей Хомяковых он мог по несколько раз приказывать то приносить, то уносить какой-нибудь стакан чая, которым никак не могли ему угодить: то ему чай оказывался слишком горяч, то крепким, то слабым, то слишком полно налито…
Неровным было его и поведение с людьми: Гоголь то был чрезвычайно любезен, весел, разговорчив; то, наоборот, замыкался в себе, не принимая участия в общих разговорах, а только лишь молча и презрительно поглядывая на собеседников. Иван Феедорович Золотарев – знакомый Гоголя, который жил с писателем в одной квартире в Риме в 1837–1838 годах, – отмечал, что Николай Васильевич мог разговориться, быть веселым и остроумным, но потом происходило что-то (например, в комнату кто-то входил), и он замолкал, и более от него невозможно было добиться ни одного слова.
Бывало и хуже: эти приступы замкнутости переходили в самый настоящий столбняк, каталепсию. Гоголь знал за собой эту черту и понимал ее ненормальность. «…Овладела мною моя обыкновенная периодическая болезнь, во время которой я остаюсь почти в неподвижном состоянии в своей комнате иногда в продолжение двух, трех недель», – писал он, извиняясь перед высокопоставленным знакомым за то, что не явился к нему в гости.
В письме к Балабиной он сравнивал себя в таком состоянии с «болваном для примеривания шляп»: «Вы можете… мести у меня под носом щеткой, и я не чихну и даже не фыркну, не пошевелюсь».
Приступы эти серьезно мешали Гоголю жить.
Апатия сменялась у Гоголя противоположными приступами «нервического возбуждения». В такие дни он чувствовал, что у него в голове «шевелятся мысли, как рой разбуженных пчел». Чрезмерное возбуждение сменялось раздражением, а затем – смертельной тоской, за которой «следовали обмороки, наконец, совершенно сомнамбулическое состояние». И цикл повторялся снова.
Симптомами этой же болезни врачи считают также повышенную зябкость Гоголя, периодически появлявшиеся у него отеки и цианоз (посинение) конечностей.
Впоследствии эта болезнь измотает Гоголя, разрушит его психику и отнимет его творческие силы. Но в середине 1830-х он еще молод и полон вдохновения. В теплом климате Полтавской губернии, среди родных, любящих его людей, болезнь отступила. В Васильевке Гоголь пережил период подъема жизненных сил.
К успеху
Тарас Шевченко. Портрет неизвестной в коричневой одежде. Вероятно, это Елизавета Васильевна Гоголь-Яновская. 1845
Петр Каратыгин. Портрет Гоголя, рисованный с натуры. 1835
Петр Соколов. Портрет Александры Смирновой-Россет. 1835
Натан Альтман. Николай Гоголь в Санкт-Петербурге. Иллюстрация к «Петербургским повестям». 1934
Пансионерки
Гоголь принялся заниматься со своими младшими сестрами географией и историей – точно так же, как до этого занимался с учениками в Петербурге. Он обучал девушек с конкретной целью: старший брат мечтал устроить их в петербургский институт.
В родном доме он снова занялся живописью: раскрасил стены и потолки в зале и гостиной, нарисовал бордюры, букеты и арабески.
В те дни важное событие произошло в судьбе его слуги Якима: его женили.
А потом Николай Васильевич с двумя сестрицами – Анной и Ольгой, с Якимом и его молодой женой отправились в обратный путь в Петербург.
Дорога оказалась долгой: экипаж то и дело ломался, и приходилось делать остановки. В Курске, который он назвал «скучным и немым», Гоголь и его спутники пробыли целую неделю. «Оборони Вас испытать, что значит дальняя дорога! А еще хуже браниться с этими бестиями, станционными смотрителями, которые, если путешественник не генерал, а наш брат мастеровой, то всеми силами стараются делать более прижимок и берут с нас, бедняков, немилосердно штраф за оплеухи, которые навешает им генеральская рука», – жаловался он Плетневу.
По прибытии в Петербург выяснилось, что Гоголь, как это часто за ним водилось, выдал желаемое за действительное, и барышни Гоголь-Яновские никакого права обучаться в Патриотическом институте не имеют: туда принимали только дочерей военных. Гоголь принялся хлопотать и упрашивать.
Попутно он не забывал и развлекать девушек, стараясь показать им столицу в самом выгодном свете, покупая им разные сласти и игрушки. «В Петербурге брат старался доставить нам всевозможные удовольствия: возил нас по нескольку раз в театр, зверинец и другие места. Раз повез он нас в театр и велел нам оставить наши зеленые капоры в санях извозчика; кончается спектакль, зовем извозчика, а его и след пропал; пришлось, таким образом, брату заказывать новые», – вспоминала Елизавета Гоголь-Быкова. «Несмотря на всю свою молодость в то время, он заботился и пекся о нас, как мать», – рассказывала она. Так прошел месяц.
В конце концов Гоголю удалось уломать институтское начальство: за молодого писателя вступилась императрица, и его сестер приняли в институт, хотя и в виде исключения. Приказано было в списках воспитанниц и пансионерок девиц Гоголь-Яновских не считать, «чтобы милость сия не служила примером впредь для других». В благодарность их брат отказался от причитающегося ему жалованья.
По такому случаю Гоголь приказал своих сестер принарядить получше и завить: горничная Матрена разбудила их среди ночи, завила им волосы, а потом снова уложила.
«На другой день нас одели в закрытые шоколадные платья из драдедама[25], и брат повез нас в институт, где передал начальнице Патриотического института г-же Вистингаузен, маленькой горбатой старушке; она ввела нас в класс и отрекомендовала: «Сестры Гоголя». Нас тотчас же все обступили, как новеньких и вдобавок сестер своего учителя. С большою грустью и слезами расстались мы с братом и водворились в институте», – делилась Елизавета.
Гоголь еще недолго оставался учителем в Патриотическом институте, но даже после его увольнения девушек не исключили, и они окончили курс.
Поиски себя
«Владимир третьей степени» – нет, Гоголь не был награжден этим орденом, он планировал пьесу о маленьком чиновнике, поставившем себе целью получить заветный крест. Цели его герой не достигал и в конце пьесы сходил с ума, воображая, что он сам и есть Владимир третьей степени.
То есть пьеса эта рассказывала, как под влиянием навязчивой идеи человек лишается рассудка. Гоголь был не первым из русских писателей, кто обратился к теме безумия. Еще в 1820-е годы Владимир Одоевский издал цикл повестей «Дом сумасшедших». Но его герои казались безумцами лишь «толпе», а на самом деле являлись «избранниками духа». Так же, в романтическом ключе, решал этот вопрос Николай Полевой, автор повести «Блаженство безумия»: его герой жил одновременно в мире грез и реальном. А вот реальное болезненное состояние души и ума не описывал до Гоголя никто.
Готовы были многие сцены, которые Гоголь читал Щепкину, но работу он так и не завершил. Автор писал друзьям, что в его пьесе много «злости, смеха и соли» и такой
