об этой повести, неизвестно: сам Пушкин находил ее уморительно смешной.
Сюжет, как обычно, Николай Васильевич взял из жизни: в Миргороде действительно проживали два помещика, поссорившиеся из-за какой-то мелочи (из-за гусака). Эта их ссора стала чем-то вроде развлечения: они ссорились и мирились неоднократно и нередко ездили в одном экипаже подавать друг на друга жалобу. Помещики находили удовольствие в том, чтобы их увещевали помириться, и им вовсе были чужды чувства злобы и вражды.
Поездка в Москву
В последних числах июня 1832 года Гоголь по пути из Петербурга на родину впервые посетил Москву, причем на заставе для солидности представился не «коллежским регистратором», каковым он был, а «коллежским асессором» (чин 8 класса).
Древняя столица произвела на него куда более сильное впечатление, нежели Петербург. Сравнивая оба города, Гоголь назвал Первопрестольную нечесаной старой домоседкой, а Петербург – щеголем. «Москва – русский дворянин, и если уж веселится, то веселится до упаду и не заботится о том, что уже хватает больше того, сколько находится в кармане; она не любит средины».
В Москве Гоголь свел несколько очень важных знакомств. Он познакомился с Погодиным – коллекционером и издателем журнала «Москвитянин». Погодин практически сразу осознал масштаб дарования своего молодого друга: «На горизонте русской словесности восходит новое светило, и я рад поклониться ему в числе первых», – записал он. Приезжая впоследствии в Москву, даже с сестрами и матерью, Гоголь часто останавливался у Погодина в его знаменитом доме-избе на Девичьем Поле. Дружеские отношения обоих литераторов продолжались до конца 1830-х годов, а потом наметилось охлаждение.
Погодин познакомил Гоголя с Сергеем Аксаковым. Тот уже прочел «Вечера на хуторе», восхитился и желал познакомиться с автором. Однако первую их встречу нельзя назвать удачной: Погодин привел Гоголя в дом Аксакова без всякого предупреждения, поэтому и хозяин, и гость сконфузились и вели себя скованно. Гоголь «произвел на всех без исключения невыгодное, несимпатичное впечатление». Комплименты в адрес своего литературного произведения он воспринял довольно сухо, да и вообще, добавляет Аксаков, было в нем «что-то отталкивающее».
Но потом отношения наладились. Аксаков свел Гоголя с Михаилом Николаевичем Загоскиным – модным в то время писателем, автором нескольких приключенческих исторических романов. Загоскин тоже читал гоголевские «Вечера», но в восторг не пришел, придравшись к языку: он находил в нем неправильность и даже безграмотность. Однако литератору было приятно, что к нему приехал превозносимый всеми Гоголь, поэтому он вел себя очень радушно, хотя без умолку говорил только о себе. Гоголь, видимо, чувствовал неискренность, говорил о совершенных пустяках и ни слова о литературе, хотя хозяин заговаривал о ней не один раз.
В Москве Гоголь виделся с уже разменявшим восьмой десяток Иваном Ивановичем Дмитриевым – бывшим министром юстиции, знаменитым поэтом и баснописцем еще екатерининского времени. Примечательно, но Дмитриев сам пришел в гостиницу, где остановился Гоголь со своими лицейскими приятелями – Данилевским и Пащенко. Своим появлением «важный господин» перепугал гостиничную прислугу и самого Гоголя. Все трое от смущения спрятались за ширму.
– Извините, мы не одеты.
– Ничего, прошу вас не стесняться.
Гоголя выпихнули вперед, и Дмитриев пригласил его с товарищами к себе на вечер.
Тогда у Дмитриева собралось человек двадцать пять московских литераторов и артистов, в числе которых был и Щепкин с двумя своими дочерьми. Хозяин попросил Гоголя что-то прочесть. Читал Гоголь превосходно, с такой неподражаемой интонацией, переливами голоса и мимикой, что слушатели приходили в восторг, не выдерживали и прерывали чтение различными восклицаниями.
Восторженный Щепкин воскликнул: «Подобного комика не видал и не увижу!»
Еще одним важным знакомством было знакомство с молодым философом-мистиком Иваном Васильевичем Киреевским.
Молодых людей роднило многое. Оба они разделяли некоторые философские идеи, например осуждали излишний рационализм, считая, что знание должно затрагивать душу, а не только разум. Гоголь передал Киреевскому, как своему единомышленнику, часть собранных им народных песен и преданий.
Прекрасно проведя время в Москве, вдоволь пообщавшись с интереснейшими людьми, Гоголь отправился к себе на родину, в Васильевку, причем выехал в самую дурную погоду. По пути он все время смотрел на небо, его радовало то, что по мере продвижения на юг оно становилось все синее и синее. «Мне надоело серое, почти зеленое северное небо, так же, как и те однообразно-печальные сосны и ели, которые гнались за мною по пятам от Петербурга до Москвы», – писал он Дмитриеву.
Но не все было гладко! В те годы в русской литературе складывалось два направления – западническое и славянофильское. Западники выступали за развитие России по европейскому пути, а славянофилы были сторонниками самобытности. К западникам причисляют Александра Сергеевича Пушкина, Петра Александровича Плетнева, писателя Николая Владимировича Станкевича, историка Тимофея Николаевича Грановского, Александра Ивановича Герцена и его друга Николая Платоновича Огарева. Славянофилы же – это религиозный философ Иван Васильевич Киреевский, литературный критик, автор бессмертного «Аленького цветочка» Сергей Тимофеевич Аксаков, поэт и художник Алексей Степанович Хомяков, историк Михаил Петрович Погодин… То есть большинство петербургских знакомых Гоголя относились к западникам, а в Москве он сошелся со славянофилами. Таким образом, начинающий писатель оказался меж двух огней.
Здоровье
Гоголь был ипохондриком: всю жизнь он подозревал у себя серьезные, даже неизлечимые болезни – и во многом был прав. Особенно беспокоили его желудок и кишечник: писатель страдал запорами и поносами.
Приехав в Полтаву, Гоголь первым делом принялся объезжать докторов, но никто не мог дать ему конкретного диагноза и рекомендаций. А между тем на родине, в привычном для него климате, мучившие его поносы прекратились сами собой. «Иногда мне кажется, будто чувствую небольшую боль в печенке и в спине; иногда болит голова, немного грудь. Вот все мои припадки. Дни начались здесь хорошие. Фруктов бездна, но я есть их боюсь», – отчитывался он о своем здоровье Погодину.
И все же 1833 год был для Гоголя плохим. «Остаток лета, кажется, будет чудо; но я, сам не знаю отчего, удивительно равнодушен ко всему», – признавался он. Биографы подозревают, что именно в этом году совсем еще молодой писатель пережил приступ болезни, впоследствии отнявшей у него творческие силы, да и саму жизнь. Хотя между врачами-психиатрами нет однозначного и единодушного мнения по поводу психиатрического диагноза Николая Васильевича Гоголя, большинство из них солидарно в том, что некая душевная болезнь у него наличествовала. Старинные психиатры диагностировали у писателя перемежающуюся меланхолию, а врачи XX века – шизофрению или расстройство аутического спектра.
Подробнейшие, хотя уже посмертные, исследования здоровья Гоголя оставили нам выдающиеся психиатры Григорий Владимирович Сегалин и Владимир Федорович Чиж.
Болезненным симптомом Сегалин считал упоминавшуюся многими капризность Николая Васильевича. Например, в гостях у своих
