матовых, как кактусы, холёной бледной спаржи, демократической моркови, гороха и картошки. В те времена вокруг торговок толпились покупатели, и фруктовщицы уносили пустыми корзины из-под разносортных яблок, сочных груш, колониальных бананов, ананасов и парижского винограда.
— Если наши мужья учредили республику, — угрожали рассвирепевшие от горечи воспоминаний торговки, — то мы-то уж наверняка сумеем своротить голову этой республике.
В дни казни короля и королевы рынок «Невинных Младенцев» рыдал — на лягушечьи трупики, зелёные, как салат, на чёрных умирающих мулей и крабов, разложенных на прилавках, в кувшины с молоком, разбавленным водою, капали мутные слёзы.
Гражданки «Секции общественного договора», торгующие на рынке, были обязательными посетительницами отдалённой пустынной площади Грэв и просторной, поросшей травой площади Революции в дни работ «революционной бритвы». Многопудовые, заплывшие жиром или жердеобразные, крючконосые, часто бородатые и выносливые, как змеи, шли они за повозкой палача Сансона, обмениваясь циничными замечаниями по адресу смертников, если это были ранее прославленные революционеры. «Пусть эти чёртовы патриоты сожрут поскорее друг друга», — хохотали рыночные ведьмы. Эти фурии были в числе тех, кто плевал в лицо раненому Робеспьеру утром 10 термидора, в трагический день поражения его партии.
Вражда «революционных республиканок» и торговок была застарелой. 28 октября наиболее неугомонные клубистки собрались в поход: вооружившись пистолетами для острастки, надев колоколообразные панталоны и красные фригийские колпаки, они отправились «осанкюлотить», то есть прицепить традиционную кокарду гражданкам с рынка «Невинных Младенцев». Постановление о ношении кокарды под страхом недельного тюремного заключения было принято, по предложению революционерок, за месяц до того Конвентом.
О предполагаемом «наступлении санкюлоток» рынок знал заранее и с восхода солнца готовился достойно встретить давнишних врагов. Гнилая картошка, твёрдая, как булыжник, репа, тухлые яйца, червивые сливы и красные, как свёкла, женские кулаки были наготове. «Пусть-ка покажутся эти безмозглые обезьяны, бродячие сволочи!» — раздавалось со всех сторон. Наконец вдали показался долгожданный «отряд». Торговки сделали вылазку и ринулись в «атаку», помешав «революционным республиканкам» произнести хотя бы одно слово. В оторопелых «агитаторш» полетели пёстрые «снаряды», а вслед за испорченными овощами пошли в ход камни, щепки и свирепые кулачищи, С тыла на пятившихся революционерок напала беспорядочная толпа лавочниц и усердной восхищённой детворы, подражающей матерям. Отступление стало невозможным. На крики, ругань, женский вой из близлежащих переулков прибежали мужчины, давно поджидавшие случая рассчитаться с «революционными бабами». К несчастью, защитников клубисток оказалось немного. В одно мгновенье всё перемешалось на просторном рынке. Ослабевшие «революционерки», рьяно защищавшиеся после минутного остолбенения, потеряли не только свои кокарды и колпаки, но даже пышные, столь раздражавшие якобинцев панталоны. Полураздетых красноколпачниц безжалостно отстегали, а их предводительницу «высекли и вымазали грязью под бурное одобрение многолюдной толпы».
Эта неудача оказалась лишь звеном в длинной цепи последующих неприятностей.
В полдень того же дня Клер Лакомб с беспокойством подмечала небывалый наплыв «посторонних» в церкви св. Евстахия, откуда клубистки собирались отправиться на открытие памятника Марату. Однако ни Лакомб, ни её разведка среди гуляющих в аллеях и сидящих на хорах женщин не обнаружили ничего подозрительного. Настроение казалось благодушным и спокойным, об утреннем происшествии помалкивали, и только исцарапанные физиономии и подвязанные руки отдельных гражданок свидетельствовали о драке. Внезапно кто-то пустил провокационный слушок о том, что в сточных канавах Монмартра нашли припрятанную там муку. «Всё это проклятые скупщики, долго ли ещё Конвент будет церемониться с изменниками!» — закричала одна из женщин, худая и измождённая. «Не задевай Конвент, дурёха», — шепнула ей соседка. Но истомленные недоеданьем, очередями, лишениями, женщины взбудоражились. «Господин Робеспьер позволяет лавочникам пить нашу кровь», — визжал из угла чей-то слабый голос. «Долой якобинок!», «Бей красноколпачниц!» — ответили с хоров. Скандал разразился. В зале началась жестокая драка. Дерущихся женщин бросились разнимать остальные, но передрались при этом сами. Брань перемешалась со стонами, заглушалась стуком падающих скамей, отчаянным визгом, звоном разбитого стекла.
— Да замолчите же, наконец, отпустите друг друга, гражданки, — прозвучал могучий бас. Странное обстоятельство — мужской голос заставил очнуться сцепившихся женщин, усердно колотивших друг друга. Мировой судья Ленде и шесть подоспевших граждан внесли некоторое успокоенье. Поглядывая всё ещё со злобой, враги стали приводить в порядок распустившиеся волосы, порванные платья и платки.
Но перемирие было кратковременным. Специально прибывшие с рынка «Невинных Младенцев» и подосланные «умеренными» якобинскими секциями скандалистки, обнаружив в аллеях вокруг клуба значительное подкрепление, принялись снова дебоширить. «Долой красные колпаки!» — раздалось с разных сторон. Судья Ленде, враждебный «революционным республиканкам», потребовал, чтобы вице-председательница сняла колпак. Виктория Капитэн, надеясь умерить пыл вражды, сняла свой традиционный головной убор. Послышались истерические вопли, мольбы не сдаваться и аплодисменты победителей. Но и этого оказалось мало. Потасовка возобновилась. Судья Ленде и шесть приведённых им граждан оказались на этот раз беспомощными зрителями. Видя себя окружённой со всех сторон, знаменосица клуба отдала охраняемое ею знамя одному из мужчин, отрывисто предупреждая: «Оберегай знамя… иначе поплатишься за него головой» — и бросилась в бой, вооружившись скамейкой. Только вызванные канониры секции с трудом разняли женщин и водворили порядок. В итоге на «поле битвы» осталось немало пораненных и избитых клубисток. Протокол, описавший этот плачевный случай, подписанный близким другом Клер Лакомб Викторией Капитэн, одной из наиболее одарённых и красноречивых руководительниц «Общества», сообщает между прочим: «Предпочитая пасть жертвою заблудшего народа, заботясь уже не о своей личности, а об охране изображённого на знамени образа Свободы, одна из гражданок, членов клуба, воскликнула: «Убейте нас, если хотите, но относитесь по крайней мере с уважением к эмблеме французского единства».
После подстроенного врагами скандала дни «Общества» были сочтены. Коммуна вместо выговора властям за бездеятельность при нападении на клуб выразила им благодарность за принятие мер к «недопущению собраний клуба». Не довольствуясь разгромом собрания клуба в церкви св. Евстахия, женщины — противницы «революционных гражданок» — понесли в Конвент жалобу. Фабр д’Эглантин и другие депутаты решили воспользоваться этим доносом, чтоб закрыть раздражавший их «вредный» клуб. Вертлявый дантонист обрушился на «крайне левых» женщин со всем талантом инсинуатора и пройдохи: «Вскоре, — говорил он о «революционных республиканках», поглаживая при этом пудреный парик, — они начнут требовать пистолеты, и в недалёком будущем вы увидите вереницы женщин, идущих за хлебом, как на штурм траншей». Этот довод произвел убедительное действие на депутатов, боящихся всяких народных бунтов. «Я заметил, — продолжал Фабр д’Эглантин, — что эти общества состоят не из замужних женщин, девушек из порядочных семей… а из разных авантюристок, эмансипированных девиц, кавалеристов в юбках». Речь д’Эглантина прервали аплодисменты. Слово взяла одна из жалобщиц: «Граждане, — кричала
