она, — мы требуем закрытия всех женских обществ, организованных в форме клубов, потому что именно женщина, Шарлотта Корде, принесла несчастье Франции». Конвент постановил передать вопрос об «Обществе революционных республиканок» в Комитет общественной безопасности, и 9 брюмера гражданин Амар в напыщенной речи докладывал результаты расследования. Он говорил, между прочим: «Дозволяет ли женщине скромность выступать публично и бороться с мужчинами? По общему правилу женщины не способны к возвышенным взглядам и к серьёзным размышленьям. Итак, мы полагаем, что женщина не должна вмешиваться в государственные дела. Необходимо уничтожить эти мнимореволюционные народные женские общества». Амар кончил, его сменил Шарлье, который, невзирая на ропот собрания, попытался защищать право женщин на клубы. «Если вы не оспариваете принадлежности женщин к человеческому роду, — сказал Шарлье, — то не можете отнять у них право, присущее всем мыслящим существам». Он предлагал очистить клубы от «подозрительных», но не закрывать их окончательно. Конвент, заслушав доклад Комитета общественного спасенья, утвердил следующий исторический декрет:
«Статья 1. Женские клубы и народные общества, под какими бы наименованиями они ни существовали, запрещаются. Статья 5. Все заседания народных обществ должны быть публичны».
Закрытие клуба «революционных республиканок» совпало с общими гонениями против всех «закрытых подозрительных сборищ». Конвент старался предотвратить любую попытку объединений недовольных, которыми кишел в эту осень Париж.
Клуб Лакомб решил отстаивать право женских объединений — одно из существеннейших завоеваний женщин после революции. 5 ноября 1793 года одна из «революционных республиканок» пробралась к решётке Конвента. Прерываемая гиканьем, улюлюканьем, свистками и хохотом, она успела выговорить лишь несколько слов в защиту своего клуба: «Общество революционных республиканок»… это общество, состоящее в большинстве из замужних женщин, более не существует. Закон, вырванный обманом в результате лживого доклада, запрещает нам называть себя рев…» Едва она начала последнюю фразу, большинство депутатов повскакали с мест, оглушительно крича на петиционерку. Председатель тотчас же приказал приставам вывести женскую депутацию.
Неделю спустя, в конце брюмера, отвергнутые Конвентом революционерки во главе с Клер силой ворвались на заседание Парижской коммуны, стремясь обжаловать декрет о закрытии клубов. Встреча, оказанная им, была не менее бурно враждебной, нежели в Конвенте. Члены Коммуны, за малым исключением, вопили, заглушая сторонников женского движения: «Долой красноколпачниц!» Влиятельный член Коммуны, прокурор Шометт, союзник Эбера, впоследствии продолжавший агитацию «бешеных», был непримиримым противником «лёгкости нравов», которую порождали, по его мнению, излишние женские права. Редактор язвительного и дерзкого «Папаши Дюшена» Эбер — щёголь, тонкий гастроном и весельчак — был почти равнодушен к «женскому вопросу», в то время как низкорослый прокурор Коммуны, одевающийся кое-как, живущий впроголодь, проповедовавший строгость и воздержанность в быту, требовал от женщин только служения семье и интересам домохозяйства. Шометт любил повторять патетически: «Природа сказала женщине: будь женщиной. Нежный уход за детьми, хозяйственные мелочи, сладкие тревоги материнства — вот твои труды, в награду ты будешь божеством домашнего святилища». Он искренне возмущался «бесстыжими бабами, напяливающими мужской плащ, меняющими данные природой прелести на пику и красный колпак». К тому же упорный атеист, Шометт презирал женщин за их невежественную тягу к клерикализму.
В Парижской коммуне Лакомб встретили грубыми насмешками и издевательствами. Якобинская партийная пресса точно так же одобрила декрет Конвента. В «Монитёре» в дни разгрома левых и женских клубов печатались поучающие и вместе с тем угрожающие статьи.
«За короткое время революционный трибунал дал женщинам хороший пример, который несомненно не пройдёт для них бесследно… Мария-Антуанетта… Олимпия де Гуж, одарённая экзальтированным воображением, приняла свой бред за внушение природы и кончила тем, что усвоила планы изменников… Госпожа Ролан, богатый ум, с большими планами, философ, разменивавшийся на мелочи… она была матерью, но она обрекла природу на заклание, пожелав возвыситься над нею: желание быть учёной женщиной довело её до забвения своего пола, и это забвение, всегда чреватое опасностями, в конце концов привело её к смерти на эшафоте.
Женщины! Вы желаете быть республиканками? Любите, исполняйте и проповедуйте законы, которые призывают ваших мужей и ваших детей к пользованию своими правами. Не ходите никогда на народные собрания с желанием говорить на них, но пусть иногда ваше присутствие придаёт духу вашим детям; тогда отечество благословит вас за то, что вы действительно сделали для него всё, чего оно вправе от вас ждать».
Смерть зарезавшего себя в 1794 году Жака Ру, преследование друзей, постоянная слежка окончательно оттолкнули Клер от революции. Она начинала верить в то, что подлинная революция уже погибла одновременно с разгромом «бешеных». Робеспьер, Кутон, Сен-Жюст после смерти Ру представлялись подруге Леклерка только тиранами, палачами «друзей народа». Происходящее ужасало «Розу», но всё же не трусость перед эшафотом заставила «революционную республиканку» отступить и покинуть навсегда свой революционный пост, а полное разочарование.
С начала 1794 года бывшая председательница клуба на кладбище св. Евстахия пытается возвратиться к давно покинутой профессии. Провинциальный театр, кочевая жизнь, карнавальная мишура сцены, блаженные перевоплощения в античных героинь вновь влекут к себе охладевшую революционерку. В марте 1794 года она получает ангажемент в отдалённый городок Дюнкирхен. Наконец-то, радуется Клер, жуткий Париж останется навсегда позади, два буйных прошедших года попадут в архив воспоминаний, а будущее, как знать, может быть даст успех, славу, — таковы постоянные надежды даже самых обойдённых дарованием детей театра. Виктория Капитэн, свидетель триумфов Клер, спешит снарядить подругу в путь. В одной из комнат дряхлого дома на Пти-Шан-Нёв обе женщины заняты укладкой скромных вещей «Красной Розы». Кретоновое пёстрое тряпьё — костюм страстной легендарной Ифигении — Виктория укладывает на дно корзины, накрыв его трёхцветным шарфом, поднесённым «героине 10 августа» французским народом. Реликвия эта возвращает мысли подруг к счастливым дням их жизни. Они плачут, вспоминая Ру и его предсказания. Укрепившиеся буржуа, сообразно укладу мещанской жизни, отводят женщине только место домашней хозяйки. Женщины вытесняются из политической жизни. Победа принципов «бешеных» могла бы обеспечить женщине другие перспективы, но разбитая волна движения «бешеных» рассыпалась мелкой водяной пылью.
Неожиданный арест 2 апреля накануне отъезда в Дюнкирхен и долгое заточение расстроили планы Лакомб. Напрасно Виктория Капитэн хлопотала об освобождении подруги, не помогал даже отзыв «Секции Хлебного рынка» (знавшей и некогда любившей «Розу»), в котором говорилось, «что гражданка Лакомб выказала много патриотизма и не имела других доходов, кроме присвоенных по положению». Шестнадцать месяцев кочевала Клер из одной тюрьмы в другую. Она побывала в плохо оборудованном Порт-Либре, в Плесси, в Сен-Пелажи. В тюрьме Клер Лакомб узнала о торжестве термидорианцев. Она видит, как выпускают из тюрем уцелевших аристократов, жирондистов, дантонистов, которые обнимаются друг с другом на
