Наступил апрель. Я даже не сомневался: на этот раз, припрятав пару козырей в рукаве, я поражу зрителей и заполучу статуэтку. Жюри присудит мне ее единогласно. Я приготовил самых эффектных и виртуозных пернатых, овладел недостижимым верхним регистром. Начну с южного соловья и его разрушительно мощных мелодий, исполненных в новой технике. Затем перейду к зяблику, нацеливаясь исключительно на Жана, и покажу ему, что за птахи водятся у меня в саду. В финале исполню трели черного дрозда, обязательной птицы в этом году. Он сопровождает меня с детства и воплощает совершенство, по мнению отца.
В день конкурса я решил не присутствовать ни на традиционном обеде, ни на приеме в «Отель де Франс». Также я не отправился на парад, опасаясь столкнуться с товарищами из лицея, разгуливающими по улицам Абвиля субботним вечером. За час до начала состязания я уже был в театре. По обыкновению, постоянные участники постепенно занимали первый ряд. Они казались мне предсказуемыми — никто из них не мог претендовать на победу. Я заметил среди кандидатов уроженца Мон-Сен-Мишеля, который издает горловые звуки, мужчину с юго-запада Франции, подражавшего вяхирю и куропатке, а также местных ребят из бухты Соммы с извечными свиязями, куликами-сороками и ш’корлю, конечно же, как они привыкли называть кроншнепов. Я улыбаюсь про себя, представляя, сколько хлопот им доставил обязательный черный дрозд. Не терпится послушать, как они к нему подступились.
Жеребьевка определила, что я буду выступать одиннадцатым из двенадцати участников. Пожалуй, это лучший номер. Несменяемый Дени Шейсу вызывает меня на сцену. Я подхожу к микрофону, набираю полную грудь воздуха, раскидываю руки, словно на распятии. Четыре продолжительные ноты, характерные для соловья, взмывают в небеса верхнего регистра. Я добрался до кульминации: череды трелей, в которой громкость сочетается с техникой исполнения. В тот момент я осмелился на самую длинную и сильную трель в истории фестиваля — виртуозный вихрь длиной в целую минуту, рекорд. Мне аплодируют стоя. Все зрители подскочили как один. Расчувствовавшись, Дени Шейсу комментирует:
— Вот это дыхание! Вот это мелодия! Невероятно!
С момента основания фестиваля ни один ведущий не высказывал публично своего мнения во время состязания. Это запрещено правилами.
Во втором раунде я слушаю, как соперники подражают привычным куликам-сорокам и травникам. Куропатка и вяхирь вызывают у зрителей смех. Наконец наступила моя очередь — зяблик. Я решил свистеть без пальцев, применяя технику Зорро. Крещендо стремительно сменяет диминуэндо. Я думаю о Жане. Он сидит в жюри там, за занавесом, так как оценки по-прежнему ставятся вслепую. Чистая интонация и скорость исполнения рисуют публике сильного зяблика, уверенного в собственном очаровании. В финале я выстроил противопоставление из трех мотивов. В зале повисла гробовая тишина, после чего зрители вновь оглушительно зарукоплескали. Когда я вернулся к остальным участникам, один из них признался, что никогда не слышал настолько совершенной имитации. Он поражен.
В третьем раунде все подражали обязательной птице — черному дрозду. На лицах конкурентов читалась тревога. Каждый смотрел на соседа, искал ответ в его глазах, вместе с тем задаваясь вопросом: «Что мне делать?». К моему удивлению, несколько конкурсантов попытались избежать виртуозных трелей, предложив другие мелодии, например сигналы, призывающие к контакту, к побегу, или крики молодых особей… Никто не замахивается на продолжительный щебет в кронах деревьев, словно все дрозды в тот вечер потерялись, оставшись без крова, семьи и голоса. Там, где заканчивается мелодия дрозда, обрывается и его территория. Настала моя очередь. Я подошел к микрофону и вообразил себя на самой верхней ветви вишневого дерева в саду. Я в своей стихии и сейчас покажу, насколько обширны мои земли… Вырвавшийся из-под пальцев мотив заворожил публику. Нотки черного дрозда всегда навевают ностальгию. Чарующая ночь. Моя песня мягко тонет в тени листвы.
Конкурс подошел к концу. Зрители хвалили меня. Некоторые наблюдали за моими выступлениями уже несколько лет. Мужчинам нравился непреклонный соловей, а женщинам — дрозд, поющий о былой весне. Искушенные знатоки поздравляли с удачным подражанием зяблику. Кое-кто даже пригласил на ужин после конкурса, чтобы я развлекал гостей щебетом. Что за чудачества… Издалека я поймал на себе взгляд Жана. Он подмигнул и поднял большой палец вверх. Я знаю, что он узнал меня, сидя за занавесом. Тем вечером я хотел продемонстрировать ему все свое мастерство.
После антракта мы ждали рейтинга участников и вручения призов. Улыбаясь, Дени Шейсу вышел на сцену. Он объявил результаты, начиная с последнего двенадцатого места, — его занял участник, хваливший меня после состязания. Ведущий продолжил: одиннадцатое место присуждается кандидату под одиннадцатым номером. Он повторил:
— Кандидат под номером одиннадцать.
В зале повисла тишина. Дени Шейсу сверился с карточками в руках и подтвердил:
— Да, конкурсант номер одиннадцать, Джонни Расс, занимает одиннадцатое место.
После его слов моя апрельская мечта разбилась вдребезги.
Зрители пришли в замешательство и не скрывали недоумения. Поднялся гам, послышался свист, но ничего не попишешь: приговор обжалованию не подлежит, я занял предпоследнее место в конкурсе, который собирался выиграть. Прощайте, пара олуш, первая полоса в газете и благодарности в адрес родителей — моих бедных родителей, возложивших на меня столько надежд. Я больше ничего не слышал, не улыбался. Просто машинально поднялся на сцену.
— Вот это да! Похоже, сегодня нас ждут сюрпризы! — продолжил Дени Шейсу.
Так начался худший вечер в моей жизни.
Рейтинг оказался совершенно бессмысленным. Пребывая по-прежнему в шоке, я дослушал список до конца. Победителем стал участник с юго-запада, над вяхирями и куропатками которого все посмеивались добрых десять лет. Выкидывая разные коленца на каждом выступлении, он постоянно вызывал хохот публики. Меня захлестнула небывалая ярость. Я решил, что у меня украли статуэтку, победу и сам конкурс.
Когда я наконец вернулся к родителям, они похлопали меня по спине и погладили по голове, чтобы хоть как-то утешить. Мне говорили добрые слова, пытаясь загладить эту чудовищную несправедливость. Мама нежно шептала, что ничего страшного. Я не осмеливался взглянуть на отца. За спиной послышалось:
— Мне нечего тебе сказать. Ты выступил идеально, ты был великолепен, Джонни. Но с пацаненком Буко я больше и словом не обмолвлюсь, чертов зазнайка. Он тебя засудил, он во всем виноват!
Отцовский гнев оказался настолько силен, что я не решился ответить. Я чувствовал: мама уже волнуется при мысли о том, что произойдет, если он столкнется нос к носу с Жаном… Покидая театр, отец заявлял направо и налево, что все кончено. Я больше не вернусь на фестиваль, организаторы могут хоть на коленях ползать — словно важнее нас людей в мире не было… Мама тащила его за рукав к машине.
Однако отец оказался прав: я участвовал в фестивале Абвиля в последний раз. Уже в салоне автомобиля на обратном пути я вдруг почувствовал, что у меня с души упал громадный камень. Мне необыкновенно полегчало. Я приближался к птицам…
За занавесом
За несколько дней до конкурса я все-таки начал чувствовать себя более-менее комфортно в роли будущего судьи. Мне наконец сообщили об обязательной птице — черном дрозде. Организаторы хотели, чтобы Джонни выиграл, а других раскладов и быть не могло: его отец убежден, что лучшего подражателя дрозду не существует.
Я создал собственную систему оценивания, вдохновившись мамиными критериями при проверки домашних заданий по французскому. Выступление по каждой птице я разложил на четыре части, каждой из которых присуждалось по пять баллов. Например, в случае черного дрозда мне непременно хотелось услышать территориальное пение самца, призыв ко сну, сигнал тревоги и — вишенка на торте — позыв молодой особи, уже ступившей на путь взросления. Проблемы начались с видами вроде обыкновенной сипухи, чьи мелодии не так варьируются. Тогда я отвожу десять баллов крику и еще десять — щебету малышей. Для каждой птицы я выстрою отдельную оценку, из соображений справедливости, а также из почтения к птичьему пению.
