Птичье перо является также ахиллесовой пятой. Малейшее повреждение может привести к гибели. Если кайра выпачкается в отходах какого-нибудь судна, то ее жизни угрожает огромная опасность…
Если вам вдруг попалось перо молодой особи, то вы тут же представляете себе взрослеющую птицу, постепенно избавляющуюся от юношеского оперения.
Кроме того, линька показывает партнеру, что особь достигла половой зрелости. Существуют птицы, которые сохраняют нейтральное оперение, пока не вырастут: взрослые особи не проявляют к ним интереса, что бережет их от агрессивного и сексуализированного насилия в юношестве.
С годами начинают появляться перья зрелой птицы, а вместе с этим меняются и взаимоотношения пернатых. Например, в случае серебристой чайки, когда юная особь покидает гнездо, ей требуется четыре года и шесть линек, чтобы одеться во взрослое оперение.
У самцов, как правило, более переливчатая ливрея, чем у самок, в чьи главные обязанности входит высиживание яиц. Приступив к этому занятию, они становятся легкой добычей, если не спрячутся за неприметным оперением, которое служит им камуфляжем.
У плавунчиков с севера самки отличаются ярким оперением, потому что они предоставляют высиживание и воспитание птенцов самцам, как только снесут яйца. Природа демонстрирует нам, насколько по-разному адаптируются и ведут себя ее создания.
* * *
Я тоже полинял. Даже не припомню, когда именно. Коварные перемены поджидали меня, словно прилив в туманной бухте, — незаметно, хитро, неотвратимо. После нескольких предзнаменований наступило неизбежное. Пушок вокруг губ потемнел, на чахлой груди появились волосы. Это нормально, говорил доктор. Обычное дело. Но птицы покинули мой голос и отправились в миграцию, из которой не собирались возвращаться. Гормональная буря…
На мне не выросло ярких перьев, сложившихся в яркий зеркальный узор… Я не хотел становиться мужчиной так скоро и боролся со временем, пытаясь защитить горло и пернатых, с которыми не желал расставаться. Однако тестостерон делал свое дело: высокие нотки тонули в смехотворном скрежете. Если кто-то замечал это, я незамедлительно чувствовал себя навеки опозоренным. Я пробовал освоить другие техники свиста, но ничего не выходило…
А потом, сам не зная как, я нашел решение: использовать поток воздуха в обратную сторону. Вместо того чтобы петь на выдохе, я брал ноты на вдохе, что позволило мне спуститься на одну октаву при трении голосовых связок. Оказалось, что все крики, рождающиеся на выдохе, получаются и на вдохе. Нужно порядочно напрячься, чтобы не закашляться, поскольку резкая струя воздуха, ворвавшаяся в рот за звуком, способна спровоцировать раздражение. Пение получилось почти таким же, как прежде, но менее громким, — сила выдоха все-таки ощутимее вдоха.
Я даже смог улучшить некоторые звуки вроде уханья серой неясыти или воркования обыкновенной горлицы при помощи тремоло, вибрируя основанием языка. Коллекция птичьего пения расширялась. Что же до коллекции перьев, я обнаружил ее дома незадолго до переезда… и озадачился, какому орнитологу-любителю можно ее подарить. Однако, открыв коробку, вместо сотни видов пернатых я застал лишь один-единственный — жука-кожееда. Насекомое, питающееся продуктами эпидермиса, превратило мое сокровище в пыль…
Узурпация
Первый день в лицее. Родители решили поставить на меня все, словно на скаковую лошадь. Школьная администрация Сен-Пьера в Абвиле находилась рядом с «Отель де Франс». Следуя мудрым советам преподавателей и близких, я перешел из бюджетного заведения в частное католическое. У меня были некоторые способности, но я легко подвергался плохому влиянию. Любопытство в равной степени влекло меня и к лодырям, и к отличникам, если они всей душой отдавались какому-нибудь увлечению: тракторам, спорту, истории, театру или изобразительным искусствам. Я в ту же минуту записывался в шахматный клуб, гандбольную команду, представлял школу на академических олимпиадах, но не мог отличить хорошую компанию от плохой. В общем, я, как тот боксер из Ле-Трепора, притягивал к себе наглецов и бестолочей…
По мнению родителей, лицей должен был очистить меня от разной шелухи. Сдав экзамены, я поступил в интернат Сен-Пьер, окруженный зеленым парком и трехметровой стеной. Я затерялся среди сыновей врачей, которых там оказалось очень много, и бесчисленных адвокатских отпрысков. Весь этот высший свет Абвиля расселился по мансардным комнатушкам.
Возвращаясь домой, я лишний раз убеждался, насколько глубока пропасть, отделяющая мир лицея от Арреста. Я столкнулся с привычками мелкой буржуазии, учился аргументировать, отстаивать свое мнение без местного акцента, намекающего на мое сословие. В интернате самым сложным стало добиться признания остальных… Я ни словом не обмолвился о моем птичьем таланте. Из страха, что меня засмеют, отказывался обсуждать с лицеистами профессии родителей, их вкусы и увлечения. Я даже выдумал, что отец руководит большим предприятием. Моя одежда менялась, а вместе с ней и цена. Родители лезли из кожи вон, оплачивая учебу и проживание в интернате. Там я осознал, что футбол вышел из моды, как и петанк. Об орнитологии или любви к природе уж и говорить не приходится.
По средам мы собирались в просторных буржуазных домах и разговаривали о гольфе, плавании и музыке. По пятницам я ждал последнего звонка, сжимая ручку кожаного чемодана. Припарковавшись вдали от шикарных автомобилей, мама оставалась в своем скромном «рено» — она скрывалась по моему глупому подростковому настоянию. Выходные в Арресте получались мучительно скучными. Никого из сверстников. Единственное развлечение — автобусная остановка рядом с домом, которая превратилась в пивной бар для несовершеннолетних. Я спускался к ней, насвистывая и попинывая футбольный мяч. Однако никто не хотел играть: друзья детства один за другим пускались в поиски счастья на дне бутылки. Я же не брал ни капли в рот, пытаясь сберечь нутро для птичьего пения, а тело для спорта. Вернувшись в комнату, я садился за домашние задания под воркование кольчатой горлицы на соседской крыше. Суббота подходила к концу.
В воскресенье наши проиграли Амьену в матче на Кубок Гамбарделла. В понедельник утром, все еще не оправившись от поражения, я ехал на учебу и молил, чтобы отменили математику. В четыре часа учительница заявлялась с сияющей широкой улыбкой на лице, очевидно радуясь мучениям, которые нам предстоит перенести. Однако вместо того, чтобы приступить к проверке домашних упражнений, она, ко всеобщему удивлению, попросила меня встать и воскликнула:
— Вы все должны гордиться тем, что Джонни Расс — ваш одноклассник. Вы знали, что ваш товарищ может разговаривать с птицами? Мне об этом сообщил господин директор. Он следит за Фестивалем птиц. Джонни, ты не против нам что-нибудь показать?
Я знал о ее тесных взаимоотношениях с директором. Недолго думая, я огорошил ее:
— А вы попросите господина директора. Кажется, он прекрасно кричит петухом.
Класс взорвался хохотом, а учительница покраснела, как помидор. Она холодно потребовала у старосты, чтобы тот сопроводил меня в кабинет директора, где я должен был повторить эту реплику ему…
Мы прождали в коридоре час, поглядывая на часы под потолком и репродукцию Брейгеля, изображающую падение Икара. Наконец дверь в кабинет открылась. Перед столом в стиле Людовика XVI сидела моя мама.
— Вы можете объяснить причины вашей дерзости? — начал директор.
Я и бровью не повел:
— Я никого не оскорбил, месье. Петух — благородная птица с ярким оперением и божественным голосом.
Мама поддела меня локтем, чтобы я заткнулся, но директор остановил ее:
— Нет, пусть продолжает.
Я встал и изобразил главных персонажей птичьего двора: куриц, индюков, цесарок и прочих, закончив банкивским петухом, предком домашних птиц родом из Папуа — Новой Гвинеи, после чего объяснил, что наименования пернатых — это не ругательства. Я назвал директора петухом, потому что, по моему мнению, он обеспечивает должное функционирование курятника, которым является лицей. Кроме того, каждый преподаватель — отдельная птица. Учительница французского с крючковатым носом и резким голосом похожа на волнистого попугайчика. Учитель физики и химии, у которого вечно торчат три пряди на затылке, напоминает цаплю. Я перебрал таким образом весь преподавательский состав, но, конечно, умолчал о похотливых шалостях петуха. Поразившись моим знаниям и талантам, директор пообещал маме, что обязательно придет на мое выступление на следующем Фестивале птиц, после чего сам сопроводил меня до класса, прошагав через весь школьный парк посреди перемены. Так я обзавелся репутацией новичка, оскорбившего директора на уроке математики… Вечером все учащиеся выпускных классов явились ко мне в комнату, чтобы посмотреть на чудо природы. С некоторыми из них приходилось непросто, но, к счастью, все забыли, с чего все началось — с просьбы учительницы показать какую-нибудь птицу!
