Своим выступлением Жан натолкнул всех нас на размышления о птичьем пении и любви, восхищении перед пернатыми, а также о роли зрителей в судьбе подражателей. Неужели мы должны изображать исключительно приятный слуху щебет, или же нам позволено имитировать даже самые непривлекательные интонации? Ведь дисгармония и диссонанс допускаются в великих музыкальных произведениях. Птицы не являются исключением из правил: скрипучий крик серой цапли или белоголового сипа звучит наравне с виртуозными трелями южного соловья или черного дрозда.
Тем апрельским вечером Жан напомнил нам об этом противопоставлении и заявил, что вкус, эстетическое удовольствие и потребность понравиться не должны сбивать нас с истинного пути. Пение птиц искренне и в диссонансах.
Во втором раунде я вернулся к царю садов и парков, к циклическим мелодиям и извечному припеву, отличающемуся быстрыми, продолжительными крещендо и диминуэндо. Самец зяблика — одна из самых музыкальных птиц на свете. Его стремительную, громкую и виртуозную интонацию узнает любой. Никто не может ему подражать: ни Зорро, ни Жан, ни кто бы то ни было еще. Я первый, кто осмелился пройти по его следам.
Выступление состояло из двух беглых мелодий: первая рвалась в верхний регистр, а вторая спускалась в низкие, словно электрические разряды, нотки. Как если бы эта птаха весом всего в двадцать граммов задержала дыхание слишком долго в своих раздутых крошечных легких. Переход от одной мелодии к другой — довольно деликатный момент, но я справился, чего нельзя сказать о финале, который каждый раз звучал на новый лад. Я просто не мог запомнить те самые чертовы ноты.
Окончание фразы зяблика озадачило многих орнитологов, и лишь недавно на эту тайну был пролит свет. Зябликам свойственен особенный, обусловленный территорией акцент, который меняется в зависимости от региона, где родилась птица. Именно он и вершит мелодию. Существует огромная разница между пением зябликов с севера Франции и юга. Я полагаю, что она сказалась на финале моего выступления и вызвала некоторые сомнения. Однако публика пришла мне на помощь: услышав виртуозные трели, зрители поразились силе моего голоса и прервали мелодию бурными овациями.
Настала очередь Жана: вопреки своей привычке он поставил крик серебристой чайки не третьим, а вторым в списке. Слегка дрожа, он подошел к микрофону, раскинул руки и издал первый фирменный крик. Однако ожидаемая публикой нота разбилась, словно стекло. В кристально чистый звук угодили песчинки, скребущиеся где-то в глубине горла Жана. Он отвернулся и спрятал глаза. Я успел поймать его взгляд и заметить навернувшиеся слезы. Он предпринял вторую попытку. Раздался более звучный, волевой крик. Казалось, что те песчинки растворились под натиском энергичного усилия, но они все равно таились где-то там. Жан болен, его голос охрип, а былой блеск погас… Характерное для сигнала к общению мяуканье еще как-то поддерживало иллюзию, но стало ясно: галдеж чаек по пути из школы домой остался лишь в воспоминаниях об утраченном детстве. Жан решил положить конец собственным страданиям и побрел со сцены, взглядом вымаливая прощения у зрителей. А те радовались, что им снова показали серебристую чайку, и разразились бурными аплодисментами, даже не подозревая о трагедии, разыгравшейся за кулисами.
Дожидаясь последнего раунда, Жан сел рядом со мной. Он пытался что-то мне сказать, жестикулируя руками, но я ничего не понял. Едва слышно он прошептал мне на ухо:
— Я больше так не могу! Все кончено!
Я ответил:
— Да нет, зрители довольны!
Он тут же перебил меня:
— Ты не понял, у меня ломается голос. Считай, линька. Это конец!
В тот момент мир нашего детства, населенный чайками, парящими, словно воздушные змеи, в раю между бухтой Соммы и Авалассом, разбился вдребезги и исчез из больших голубых глаз Жана. Он оплакивал падение, прервавшее восхитительный полет. Мне хотелось сказать ему, что это пустяки, все будет хорошо, вернется как было, но он отчаянно цеплялся за свой детский голос, боролся с ветрами и волнами, пытаясь удержать то, чего уже не существовало, и часами тренировался, обезумев от мысли, что потеряет свою птицу — свою жизнь и воображаемое будущее.
Третий раунд. Изнуренный, измученный Жан опустил голову и уставился на край деревянного пола сцены, словно пытаясь спрятаться в собственных мыслях.
Десятый номер уже объявили, но Жан не отреагировал. Ведущий позвал его еще раз, и мне пришлось ткнуть Жана локтем, чтобы тот вышел из ступора.
Он поднял голову и машинально, как приговоренный, побрел навстречу своей судьбе. Мучительная сцена. Жан у микрофона, цепляется за него и кричит из последних сил.
Протяжная, бесконечная нота привела публику в ужас. Раздалась древняя песнь, изливающая тоску и разрывающая раскаленное горло Жана. Из теней и мрака апрельской ночи он выл в дремучем лесу. Я узнал в нем сов, кричащих поздно вечером в долине, где мы провели детство. Чудо. Я никогда не слышал ничего подобного: Жан исполнил сверхъестественное вибрато. Серая неясыть ворвалась в конкурс на бесшумных крыльях и искала добычу. Услышав ночной призыв, долгий и тягучий, публика замерла: песня казалась настолько настоящей, что каждый боялся когтей хищника.
Вопреки жестокой ломке голоса Жан сумел возродиться из пепла серебристой чайки и погрузил зрителей в царство ночи. Наблюдая за его телом и дыханием, я заметил, что он поет не на выдохе, а на вдохе. Перед каждым плачем он полностью опустошает легкие, после чего с силой втягивает струю воздуха и издает очередной крик. Его живот и грудная клетка впали, и Жан превратился в полную противоположность чайке. Он изменился до неузнаваемости, а вместе с ним — все его птицы.
Линька
Поиски пасхальных яиц в саду относятся к незабываемым, пусть и кратким моментам детских радостей. Я же испытываю невообразимый восторг, когда обнаруживаю на земле птичьи перья. Иногда среди них можно найти длинные маховые перья, без которых не обойтись в полете. Порой попадаются рулевые перья из хвоста, помогающие направлять и поворачивать, или кроющие, которые, словно черепица, покрывают всю птицу. Вообразив себя детективом, я пытаюсь понять, какой птахе принадлежит та или иная находка. В конце зимы особи аккуратно сбрасывают невероятное количество белого пуха, который обеспечивает им теплоизоляцию. Больше всего ценятся разноцветные перья, но птицы избавляются от них лишь к завершению периода размножения.
Линька необходима для обновления перьев, поврежденных по разным причинам: из-за старения, попадания воды или происшествий в полете. Если задаться целью и собирать один экземпляр за другим в коллекцию, то становится ясно: некоторые находки могут обогатить сокровищницу. Например, когда натыкаешься у обочины на раздавленную сову или синицу, наполовину обглоданную ястребом.
Перо в оперении — это камень в конструкции собора. Основной элемент, который при сочетании с остальными гарантирует безграничные возможности. В одном пере кроется гений природы. Взглянув на него, можно прийти в изумление: легкое, прочное, пестрое, переливчатое, непромокаемое… Мягкое по направлению к струе воздуха и жесткое у очина. Если зажать его между большим и указательным пальцами, подержать опахалом вниз или сильно дунуть, оно откроется и продемонстрирует цикличную архитектуру из сотен бородок и крючочков, которые цепляются друг за друга и множат собственное единство.
В центре оперения можно найти тонкие перья без крючочков. Они называются пуховыми и походят больше на шерсть: как кошачьи усы, они постоянно сообщают птице информацию о размахе крыльев и положении тела в окружающей среде. Помню, на ферме Моник сжигала остатки куриного пуха на газовой горелке, и едкий запах часами витал на кухне, внезапно напоминая всем нам о первобытных временах и общем происхождении живых существ. Как кератин, который относится к фибриллярным белкам и входит в состав, например, человеческих волос или львиных когтей, может формировать настолько многочисленные и разноцветные ткани, наделенные различными функциями?
