Едва сомкнув глаза за ночь, в пятницу утром, ровно в десять часов, я воспользовался перерывом и отправился к завучу. Мне требовалось любой ценой вернуться домой тем вечером, поскольку родители ничего не подозревали о наказании. Я изложил свои аргументы:
— Только представьте, если я не поучаствую в фестивале в субботу, что скажет публика? Она обвинит во всем коллеж и завуча!
Кажется, он крепко озадачился. За неделю до того журналист из «Пикардийского вестника» приезжал брать у меня интервью. В статье на целую страницу рассказывалось о том, как я готовлюсь к конкурсу. Ее копии висели по всей школе, даже в учительской, поскольку месье Нозаль очень гордился тем, что является моим наставником…
— Кроме того, я уже больше года тренируюсь подражать серой куропатке, специально к фестивалю разучиваю!
На самом деле организаторы требовали имитировать серого журавля, но ради спасения собственной шкуры можно немного и приврать… Я тут же изобразил крик самца серой куропатки, призывающего свою подругу вернуться с закатом солнца. На мгновение глаза завуча блеснули: в тот миг он перенесся из кабинета на свекольные поля, а за ним бежал его верный бретонский эпаньоль… Я издал еще несколько отдаленных мелодий куропатки: полагаю, никогда в жизни не подражал ей лучше… Затем принялся давить на жалость:
— Это как если бы я запретил вам присутствовать на дне открытия фестиваля!
Тут я попал в яблочко. Он всмотрелся в лежавшие на столе письменные принадлежности, словно в хрустальный шар.
— Хорошо, хорошо, я отменяю ваше наказание, но будьте добры, выиграйте этот конкурс.
Из переполненного вагона поезда, в котором пассажиры неслись навстречу каникулам в прибрежной зоне Ла-Манша и Нуаель-сюр-Мера в округе Кале, я смотрел в окно на медленно сменяющиеся пейзажи и пикардийские болота. Завтра открывается Фестиваль птиц, но конкурс пройдет лишь в следующую субботу. У меня все сжалось в животе.
А ведь наступило мое любимое время года: на болотах отцвели ракиты, и их круглые пушистые сережки уже не блестели желтизной, уступив место зеленеющему боярышнику с белоснежными лепестками. В начале мая в период цветения особый аромат исходит от тропинок. Я чувствую в нем смесь несвежей рыбы и кошачьей мочи… Однажды, где-то на дороге от Сеньвиля до Буамона, я узнал название этого своеобразного благоухания. Одна старушка, выгуливающая собаку, сказала:
— Чувствуете этот запах? Так пахнут пеленки Иисуса!
Вот я точно не святой… Пока товарищи отбывали наказание, я разгуливал на свободе благодаря лживой отговорке. Все выходные мне казалось, будто я ношу терновый венец… В субботу я заскучал. В воскресенье лучше не стало. Мне вдруг стало интересно, чем занимаются друзья. Всего за несколько дней до конкурса я не ощущал ни капли энтузиазма. В довершение всего первые сигареты, выкуренные тайком, навредили моему голосу.
В том году я подал заявку из трех птиц: черный дрозд, серый журавль и серебристая чайка. Сидя в зале, я ждал результатов жеребьевки. Будучи в вечном поиске новшеств, организаторы придумали, чтобы участники подражали серому журавлю в дуэте. Джонни даже не взглянул на меня и, казалось, мечтал оказаться в паре с мальцом Уардом из Рибовилле. В то же время один рыбак лет двадцати по имени Сириль сверлил меня взглядом. Мы были знакомы уже несколько лет. Он подражал птицам из бухты, однако в общем зачете никогда не блистал. Так как я ни разу не слышал других пернатых в его исполнении, я побоялся, что большой помощи по части серого журавля от него ждать не придется. Однако к тому моменту большинство дуэтов уже сформировались: пары из Ле-Кротуа, Сен-Валери, Кайё…
Я окликнул Сириля:
— Ты умеешь петь журавлем?
— Разве что строительным краном! — расхохотался собственной шутке его сосед родом из Сен-Валери. Мне было совсем не до смеха — тема серьезная.
— Не особо… — ответил Сириль.
— Ну хоть чуть-чуть, часть мелодии и курлыканье?
— Нет, выходит так себе… Но вместе у нас получится.
— Хорошо, выступим в паре. Я объясню, что нужно делать.
Я отвел его в сторону и рассказал о своем волшебном средстве — баллончике с красной краской для волос, который я купил через одного парня в амьенском магазине костюмов. Она была чуть алее, если сравнивать с цветом шеи серого журавля, но в свете софитов никто не заметит.
Сириль растерянно взглянул на меня.
— Да-да! Я уверен. Слушай: наша пара пятая из семи. Как только начнутся выступления, мы улизнем в туалет и покрасим головы красным, чтобы походить на настоящих серых журавлей. Вот увидишь, мы произведем фурор.
В общем, мы отправились в уборную «Отель де Франс». Туда зашли два гостя, пока я описывал Сирилю спектакль серых журавлей, который видел у озера Дер за несколько недель до конкурса и о котором читал в «Мире птиц» у Лины и Франклина Расселлов.
— Сначала мы шагаем бок о бок. Я изображаю самца: «гррррюууууу». Он поет, якобы не проявляет никакого интереса, а ты отвечаешь. Ну же, отвечай!
— Уверен?
— Да! Давай!
— Круируикккр!
— Э-э-э, ладно, тогда нет, лучше не отвечай. Я пою, ты идешь дальше, как вдруг, когда я перейду к низким модуляциям, ты обернешься и легким шагом, чуть подпрыгивая и опустив голову, направишься обратно в мою сторону. Когда окажешься в метре от меня, выпрямись. Понял? Мы вот так постоим, расправив крылья, то есть руки, после чего споем дуэтом. Да, ты тоже, только не очень громко. Просто клокочи горлом. Но не перекрывай мой голос. Ты самка, понял?
— Ты уверен?
После одной тщательной репетиции мы вышли наконец на сцену… И наш журавлиный танец оказался лучшим дуэтом! Благодаря постановке… Я знал! Я был вне себя от радости. Мы поделили две тысячи франков поровну. Вручение призов, аплодисменты. Нам пришлось снова разыграть сценку… В итоге Сириль сыграл самку журавля довольно убедительно. Восемьсот пятьдесят человек оглушительно рукоплескали. В зале зажегся свет, мы поклонились… Тут я побледнел: в пятом ряду! Я увидел его! Завуч сидел рядом со своей женой. Едва я успел его разглядеть, как свет погас вновь. Это точно был он… Нельзя терять ни минуты: бежать из-за кулис, догнать домочадцев и уехать первыми, чтобы роковая встреча не состоялась. Уже не помню, какую отговорку я придумал, но в том году мы не попали на прием мэра Абвиля, который приглашал победителей конкурса отведать взбитый кекс — особенное местное лакомство.
Сидя в машине, несущейся по направлению к Арресту, я молчал. Я был подавлен…
Яйцами о столб
Каникулы закончились. В понедельник утром я ехал в поезде по направлению к коллежу с некоторым опасением, но страх быстро рассеялся. Все по-прежнему. Я поспрашивал троих одноклассников, как прошли выходные с наказанием, но напрасно. Они уклонились от ответа. В лучшем случае меня ждало расплывчатое «ничего особенного». В голове вертелись тысячи мыслей: чем они занимались? Кто за ними присматривал? Но я так ничего и не узнал. За ужином в компании всех учащихся интерната я попытал удачу снова, однако никто не разоткровенничался. Как обычно, после еды мы отправились к спортзалу и провели оставшиеся полчаса на свежем воздухе.
Я последовал за остальными. Вдруг все взгляды обратились на меня, и я оказался в кольце, сам того не заметив. Товарищи по комнате набросились на меня. Сначала — втроем, затем — впятером, вдесятером. Словно я дичь на растерзание. Бескрылая добыча, бьющаяся впустую. Стая ястребов схватила меня, как воробья, стиснула в когтях, и я ждал расправы.
Зачастую хищные птицы охотятся по одиночке, но в Южной Америке есть некоторые виды, например пустынный или мексиканский канюк, которые специализируются на стайной охоте. В группе от пяти до семи особей они парят над равнинами, готовясь поразить добычу, иногда превосходящую их в размерах. Птицы-загонщики сбивают животных с толку, после чего на них набрасываются птицы-палачи. Сокольники особенно дорожат этими канюками, поскольку могут отпускать несколько птиц одновременно, чтобы те отпугивали нежелательных животных. Вместе они гораздо эффективнее, и это отличает канюков от европейских видов: рано или поздно сокол попытается избавиться от соседа по жердочке, особенно если тот помельче. Коллективное запугивание, как правило, заканчивается потасовками среди хищных птиц.
