где-ка взяли тот лак? Стащили где-нибудь?.. Теперь милицию жди!..
Галка заикнулась объяснить, но получила от Леньки в предупреждение еще оплеуху и заревела:
— Ма-ама-а! Ленька дерется…
— Выспались, дак вставайте! Дел нынче много. Давайте, давайте, нечего вытягиваться, раз проснулись.
— Ну, лаком дак лаком… Кто кого и надоумил? Нынче обутки уделали, завтре печь разнесут или еще чего… Чисто шпана комасинская, прости меня Господи! Я с двумя согрешила, а каково тебе-то, Архиповна? С такой-то ордой!.. Ну, я имя дам! Ну, я имя покажу лак! Так отлакирую!.. Побегу я, Архиповна! Ты вот уж отстряпалась, а я еще и печь не топила, все аркаюсь… то с девками, то с самим…
Ушла домой тетя Нюра, а мы так и лежали — горько раскаивались и не знали, что делать… Думали, думали и придумали послать Галку, как провинившуюся, к Исуповым, незаметно предупредить Лизку с Танькой, чтоб не проговорились насчет лаку, чтоб не подвели Генку, и еще — чтоб Лизка косынки на голову дала на время мне и Галке.
Не успела Галка еще и из ограды выйти — тетя Тина Стрижова, Генкина мать, ей навстречу. Как разглядела ее стрижку, ухватилась за забор, рот платком закрывает — прямо всю ее трясет от смеха!..
— Галька! До чего же ты красивенькая сделалась от такой подстрижки! — сквозь смех выговаривала она, утирая выступившие слезы. — Ну, прямо роскошная стала! Как артистка! Кто так состричь волосики-то сумел, а?
Мы по очереди прилипали к маленькому чуланному окну, смотрели на них, ругали про себя Галку, что не огляделась, прежде чем идти. Ругали тетю Тину, что дернуло ее прийти ни раньше, ни позже, а именно в этот момент!.. А она кружила вокруг Галки, ахала, смеялась, говорила ей что-то, по голове гладила, даже за пучок волос, оставленных на макушке, подергала…
Мы сидим тесным рядком на кровати, на кого и похожие?!
Васютка, разоблаченный мамой еще вчера, посиживал за столом один, пил молоко из своей кружки, побалтывал ногами и смотрел на нас своими синенькими глазками без интереса и удивления. Неподалеку от него сидела мать. Она не ругалась, не сокрушалась и только все покусывала губы — не то собиралась что-то сказать, не то через силу сдерживала в себе смех.
Отец уже позавтракал и теперь попыхивал цигаркой на своей седухе, и то в окно поглядывал, то на нас, и все смахивал и смахивал с подола рубахи искорки, сорившие из большой, прогоревшей в разных местах цигарки.
— Мама… Мам… мы больше не будем так делать… — захныкала Галка. Нинка с готовностью все повторила за сестренкой. Мы молчали и завидовали про себя Коле и Володе. Они как ни в чем не бывало натянули на головы с выстриженными проборами кепки, приспустили шаровары на черно отблескивающие тапочки, уже припачкавшиеся мокрой землей, носили и носили из ручья воду на поливку — чтоб нагрелась за день.
— Ну дак я пойду посплю сколько. — Отец поглядел на мать и поднялся. — Дежурство тяжелое выдалось. А после… — Он поцарапал затылок, зевнул, подошел и бросил в ведро под умывальник окурок, нас оглядел. — А после… хотел ребят стригчи, да они уж сами себя обиходили… Тогда, пожалуй, на покос отправлюсь, там и ночую: остожья подлажу, кое-что подчищу, подберу, погляжу, что за травы нонче…
И запели мы на разные голоса…
Отец не пожалел нас, однако, подзадержавшись у порога, сказал: «Ну и варнаки!» — и ушел в чулан, лег спать на нашу постель. Немного погодя и мать тоже куда-то ушла.
Мы еще сколько-то поревели, но не так уж громко, как начали, — папка отдыхать лег, попрепирались — кто виноват больше, кто придумал, кто первый начал!.. Выходило, что все правы и все виноваты, да и чего после драки кулаками махать, как говорится… И тут вдруг догадались, что мама-то в школу ушла, на собрание… Тут-то нам бояться нечего, тут у нас все в порядке! А что папа назвал нас варнаками, значит, рассердился не сильно.
Мы выпили из кринки молоко, хлеб весь съели и, полные раскаяния, решили не терять времени зря, а заняться делами и тем искупить свои грехи…
Мы с Галкой повязались платками, подоткнули подолы, чтобы не замочить платья, принялись мыть полы в избе и в сенках, даже и крыльцо. Ленька носил нам воду и выносил грязную. Нинка с Васюткой мели в ограде. Парни уже вычистили в стайке и у куриц и стали носить воду в баню — после стрижки вечером всегда топили баню, и мы смывали с себя насыпавшиеся за ворот волосы во время стрижки. Надеялись, что так будет и сегодня. Трудились в поте лица, заглушая в себе переживания. Когда с делами было покончено, установили под навесом табуретку, положили на нее старый мамин платок, гребешок и ножницы, уселись на бревешки и стали ждать, когда проснется отец.
БОБАЛИХА
Мать рассказывала, что давно, когда в нашем городке открыли татарскую школу, там появилась молоденькая учительница татарка. Поначалу она жила в школе, в комнатке рядом с учительской, и только спустя много лет поселилась в единственном на нашей улице двухэтажном доме, над аптекой, по соседству с аптекарем Серафимом.
Татарская школа была тогда в длинном бараке на берегу Комасихи. Ребята каждую перемену и после уроков торчали у реки. Зимой катались по льду на валенках, весной и осенью мастерили плотики и катались на них, пускали по воде самодельные кораблики и рыбачили.
Однажды во время урока кто-то из ребят нацепил на крючок пол-ломтика колбасы и забросил удочку под окно, как в реку. Крючок под окном по земле «гуляет», леска через подоконник к удочке, спрятанной между стеной и партой, тянется.
В это время под окошком появился щенок. Сцапал он кусок колбасы вместе с крючком и заскулил, сначала жалобно, тонко, а потом разошелся так, что ребята повскакивали из-за парт и кинулись к окошку, друг дружку давят. Учительница пыталась усмирить ребят, но ничего не получилось. А парнишка-«рыбак» растерялся, с испугу дернул удочку, потянул в окно. Удилище изогнулось. Щенок заверещал, как под ножом. Другой парнишка, перевесившись через подоконник, дотянулся до щенка, ухватил его за загривок и втащил, посадил на парту перед «рыбаком».
Щенок вытягивал шею, жался к парте, жалобно скулил и дрожал. Беспомощно открывая маленькую пасть, он мотал головой и наклонял ее все ниже. «Рыбак» подергал-подергал леску, пальцем в рот к щенку полез, но тот, упираясь задними лапками, завыл на весь класс.
Учительница приложила ладонь к груди, другую руку вытянула перед собой и на ощупь,
