сталинского террора осталась в его работах, но теперь уравновешивалась все возрастающим признанием положительных сторон политического руководства и интеллектуальных способностей Сталина:
Сталин был правителем, диктатором и тираном. Однако под покровом «культа личности» деспота скрывался и реальный человек. Он, безусловно, был жестоким и мстительным, но обладал и другими качествами: Сталин был мыслителем, расчетливым, трудолюбивым человеком, обладавшим железной волей и значительным интеллектом; несомненно, он был патриотом, стремившимся поддерживать исторически сложившуюся российскую государственность[382].
Новые взгляды Медведева отражали постсоветскую тенденцию к реабилитации политической репутации Сталина. К началу XXI века большинство россиян верило, что Сталин принес стране больше пользы, чем вреда, в первую очередь из-за победы СССР над Третьим рейхом. В 2008 году телеканал «Россия» в рамках проекта «Имя Россия» провел опрос телезрителей, направленный на выбор значимых персоналий из истории страны, в котором Сталин занял третье место (519 017 голосов), уступив Александру Невскому (524 575 голосов) и Петру Столыпину (523 766 голосов), при этом ходили упорные слухи, что голосование было искусственно скорректировано с целью лишить Сталина первого места. Согласно опросу 2018 года, россияне считают Сталина величайшим правителем в истории России, 38 % из 1600 респондентов поставили его на первую строчку – невероятный скачок по сравнению с 1989 годом, когда в подобном опросе он набрал всего 12 % голосов[383].
Перефразируя слова Вальтера Беньямина[384], личные библиотеки часто охвачены беспорядком, возникающим из-за хаотичного характера приобретения книг – будь то покупка, заимствование или другие способы их получения. Каталогизация может придать иллюзию порядка, но лежащий в основе собрания хаос ей не побороть. В 1920-х годах сталинскую библиотеку привели к некоторому подобию порядка путем штамповки, пересчета и классификации книг. На «Ближней даче» под библиотеку отводилась отдельная комната, в которой располагалась часть коллекции; множество других книг тем временем хранилось по книжным шкафам и полкам разных квартир и кабинетов Сталина. Расстановка книг вовсе не была хаотичной, но в конце концов личная библиотека Сталина пришла в такой же беспорядок, как и книжные коллекции многих из нас. После смерти Сталина советские архивисты могли бы полностью разобрать, классифицировать и сохранить библиотеку, но события, последовавшие за XX съездом, привели к ее рассеиванию и частичной утрате. Однако, если вновь обратиться к Вальтеру Беньямину, не книги обретают жизнь в собирателе, а он сам живет в них[385]. Среди остатков своей библиотеки, на страницах сохранившихся книг, продолжает жить Сталин.
Глава 5
Чепуха! Пометки Сталина
Сталин по-разному читал книги, выборочно или полностью, бегло или со всем вниманием. Какие-то книги им прочитаны от корки до корки, иные он едва раскрывал. Порой он брался за книгу, за пару страниц терял к ней интерес и сразу переходил к ее заключению. Некоторые он читал за один присест, а другие бросал, чтобы вернуться к ним позднее.
В большинстве сохранившихся книг из библиотеки Сталина нет никаких пометок, за исключением автографов или экслибриса, так что мы не можем с абсолютной точностью выяснить, как много он читал. Эрик ван Ри предполагал, что в тех книгах, которые читал, Сталин последовательно делал пометки[386]. Но и самые заядлые любители оставлять комментарии на полях все же не пишут на каждой из прочитанных книг. Лишь нераспечатанные книги мы можем с некоторой уверенностью отнести к непрочитанным Сталиным, предполагая при этом, что он не читал тот же текст в другой копии.
Мало кто из читателей (если только они не преподаватели или просветители) делает пометки на полях изданий художественной литературы, и Сталин не был исключением. Большинство текстов с его пометками – литература не художественная. Русское слово «пометки» относится к оставляемым на страницах книг комментариям и значкам, обозначающим и вербальное, и невербальное. Ближайший английский перевод – marginalia[387], но пометки Сталина разбросаны по всему тексту, могут находиться между строк, на обложках и т. д., то есть к полям они не обязательно привязаны. Marginalia, в английском языке, также предполагает некоторую аннотацию, то есть наличие в заметке слов, в то время как 80 % сталинских пометок это то, что Х.-Д. Джексон[388] называет «призывающими к вниманию знаками»[389].
Сталин отмечал интересующие его страницы, абзацы и фразы, подчеркивая их или оставляя вертикальные линии вдоль текста на полях. В особо важных, по его мнению, местах текста он использовал двойное подчеркивание и заключение текста в круглые скобки. Для выстраивания структуры он нумеровал интересующие его места в книге, и такая маркировка могла достигать двухзначных чисел и тянуться на протяжении сотен страниц конкретного текста. В качестве альтернативы или дополнения к этим отметкам Сталин писал подзаголовки или рубрики на полях. Как мы видим, значительная часть его пометок состоит из выписывания слов и фраз из самого текста.
Стиль сталинских пометок кажется вполне естественным, что может подтвердить любой человек, делающий заметки в книгах. Как отмечает Джексон, читательские пометки – старинная традиция, восходящая к самому началу печатной эпохи человеческой истории. Так, еще Эразм Роттердамский считал пометки важной частью гуманистического образования:
Впоследствии, обученный этим приемам, при чтении авторов ты будешь бдительно подмечать всякий раз, когда встретится некое замечательное выражение, когда нечто будет сказано архаически или по-новому, когда некий аргумент либо остроумно раскрыт, либо искусно завуалирован, если какое-либо особенное украшение речи, или какая пословица, или какой пример, или какое изречение, которые стоит запомнить. И это место следует выделить каким-нибудь подходящим значком. Причем нужно пользоваться знаками не только разнообразными, но и соответственно приспособленными, чтоб они тотчас указывали, что именно свойственно [данному] месту[390].
Вирджиния Вулф[391] была одной из тех, кого пометки в книгах возмущают: это кощунство, вмешательство, призванное навязать свою интерпретацию другим читателям. В своем классическом ответе на это обвинение Мортимер Дж. Адлер[392] настаивал, что «делать пометки в книге – это не акт надругательства, а проявление любви». Он верил: вдумчивое чтение подразумевает, что «ваши пометки и заметки становятся неотъемлемой частью книги и остаются там навсегда». Однако Адлер четко проводил границу: читатель может писать только в собственных книгах и никогда в тех, которые принадлежат другим или взяты в публичных библиотеках[393]. Сталин не признавал такого различия и свободно делал пометки в любой книге, которая попадала в его руки, включая те, что он брал из Ленинской библиотеки и других государственных учреждений. Что касается Ленина, то после него осталось не только 900 книг его личной библиотеки с пометками, но и целые тетради выписанных
