class="p1">6 июня семейство Хичкок прибыло в Нью-Йорк. Там их встретила Кэй Браун – влиятельная сотрудница Селзника на восточном побережье.
В ходе этого второго, намного более продолжительного визита в Америку было принято решение, кардинально изменившее жизнь Хича и Альмы. Из Нью-Йорка Альма и Хич отправились в Лос-Анджелес; они выехали туда поездом 10 июня; 15 июня супруги Хичкок впервые встретились с голливудским продюсером Дэвидом О. Селзником, а на следующий день – с Сэмом Голдвином, совладельцем Metro-Goldwin-Mayer. В Нью-Йорке Хич подписал контракт с Селзником; об условиях заранее договорился Майрон Селзник, брат Дэвида и агент Хича.
«Альма была этим не только обрадована, но и очень горда», – рассказывает ее дочь. 12 июля 1938 года Дэвид Селзник официально объявил о заключении контракта с Хичкоком. Это был один из тех классических семилетних договоров, которые голливудские студии в то время заключали с актерами и режиссерами, обеспечивая им, с одной стороны, гарантированный доход на время действия контракта, с другой стороны, связывая их долгосрочными обязательствами. Для творческого участника договора, режиссера или актера, семилетние договоры были и удачей, и кабалой одновременно. Хич скоро почувствует это на собственной шкуре.
Сотрудничество с обидчивым, маниакально контролирующим продюсером Селзником, который к тому же был в это время полностью поглощен своим монументальным, чрезвычайно затратным во всех отношениях проектом – фильмом «Унесенные ветром» (Gone with the Wind, 1939) – оказалось плодотворным, но отнюдь не безоблачным.
13 июля Альма и Хич отправились в обратный путь, на этот раз на лайнере «Нормандия», отплывавшим из гавани Нью-Йорка в Старый Свет; 18 июня они прибыли в Гавр. «Альма и Хич были в полном восторге от Калифорнии, в особенности от климата; они были уверены, что в Голливуде их ждет приятная жизнь», – рассказывает их дочь.
Они еще были в пути, когда в газете The New York Times появилось записанное предварительно в Нью-Йорке интервью с Хичкоком под заголовком «Заминка в его планах»[11] (”Hitch” in His Plans). В нем Хич рассказывает о проекте фильма «Титаник». Он уверяет, что добился согласия от параходной компании Cunard Line одной-единственной фразой: «Над останками „Титаника“ ныне проплывает безопасно и невозмутимо „Королева Мэри“».
Спустя два месяца, в номере от 21 сентября, журнал Variety сообщил, что Хич уже в январе 1939 года начнет съемки своего первого фильма для компании Selznik International: картина будет называться «Титаник». А весной, по предварительным прикидкам в марте, он приступит к следующему фильму для того же продюсера под названием «Ребекка».
Скоро выяснится, что этому плану не суждено было осуществиться. Со временем станет ясно, что все вообще будет непросто.
По возвращении из Америки Хичу предстояли еще осенью того же года съемки «Таверны „Ямайка“» – на долгие годы ставшего последним фильмом Хичкока, снятого на любимой родине.
Это была его первая экранизация романа писательницы Дафны Дюморье, уроженки Лондона, средней из трех дочерей актера Джеральда Дюморье, друга Альмы и Хича. Позже он снимет по ее произведениям, в вольной интерпретации, еще два фильма, куда более удачные в художественном отношении и успешные в прокате, чем эта костюмная мелодрама, действие которой разыгрывается на Корнуэльском побережье среди преступников, грабящих экипажи разбившихся кораблей. Хичкок был обязан сделать этот фильм по договору со студией Mayflower Pictures. «Таверна „Ямайка“» – фильм, к которому Хичкока буквально вынудил, применяя моральный шантаж, эксцентричный актер Чарльз Лоутон, классический тип звездного эгоиста, – содержит все ингредиенты, которые Хичкок терпеть не мог и которые ему никогда не удавались. Он даже попытался (безуспешно) досрочно расторгнуть необдуманно заключенный контракт, поскольку работа с продюсером Эрихом Поммером, не говоря уж об эксцентричном и капризном исполнителе главной роли Чарльзе Лоутоне, оказалась очень обременительной и выматывающей. Так что Хич к своему великому сожалению в очередной раз против воли снял картину, которая его не вдохновляла; и как нарочно, именно этот фильм оказался не слишком достойным завершением его на самом деле выдающейся, можно даже сказать уникальной, режиссерской карьеры в Великобритании. Альма с Хичем по мере сил постарались вдохнуть новую жизнь в исторический сюжет; окончательный сценарий был подписан Джоан Харрисон и Сидни Джиллиатом. Но дело было совершенно безнадежное. «Папа никогда не любил исторические фильмы», как выразилась Пат. На этот раз писатель Грэм Грин, который по-прежнему не в меру критическим оком следил за творчеством своего соотечественника, пожалуй, был прав. О «Таверне „Ямайка“»: он выразился так: «Вся декорация мрачной таверны скрипит и разваливается, как вывеска над ее порогом».
«„Таверна «Ямайка»“ была исключительно нелепой затеей», – комментировал сам Хич.
Готовый фильм принес своему создателю еще меньше радости, чем утомительная работа над ним. Сам Хичкок заметил иронически, намекая на свое предстоящее «исчезновение» за океаном: «Мне, конечно, было бы куда приятнее исчезнуть вслед за „Леди“, которая „исчезает“».
* * *
Хичу не удалось последовать в своем исчезновении за упомянутой пожилой дамой; однако по завершении постылой экранизации Дафны Дюморье зимой 1938 года наступил момент, когда они с Альмой начали готовиться к эмиграции.
Новый 1939 год, который, как выяснится позже, принесет с собой глубочайшие потрясения, начался для Хича с приятного события. Престижное «Сообщество кинокритиков Нью-Йорка» (The New York Film Critics Circle) наградило его за фильм «Леди исчезает» премией «Лучший режиссер года». Поскольку Хич не имел возможности лишний раз прокатиться в Нью-Йорк на вручение премии, он произнес свою благодарственную речь на радио Би-би-си в Лондоне, куда привел с собой Альму и Пат. Так что год начался обнадеживающе.
Весной 1939 года семья наконец была готова в дорогу. Альма и Хич заперли на все ключи и замки особняк Winter’s Grace в Шэмли Грин, где они провели столько счастливых летних дней и сняли в саду столько забавных моментов для своих домашних фильмов. Лондонскую квартиру в доме 153 по Кромвель-роуд, где они жили со дня своей свадьбы в декабре 1926 года, они пока сдали в поднаем, очевидно, не желая отрезать себе возможность возвращения.
В особенности Хич, англичанин до мозга костей, тяжело переживал расставание с родиной. Здесь, в Лондоне и в Шэмли Грин, он обустроил дом для себя, Альмы и Пат. Сюда, в Кенсингтон, он перевез свою мать Эмму, чтобы вся семья была рядом. Здесь, на юге Лондона находилась рыбная лавка его брата Уильяма, куда очень любила ходить Пат. Все было устроено удобно и приятно.
В весеннем воздухе была разлита грусть. «Я хотел уехать, – рассказывал Хич впоследствии, – но не думал, что это будет на всю жизнь. Альма в момент отъезда была не так уверена, как я, зато потом твердо решила, что мы остаемся; ей нравился климат Южной Калифорнии».
Для Патриции Хичкок – ей в это время было почти одиннадцать лет – переезд за океан тоже означал утрату дома и школьных
