под номером одиннадцать.
В зале повисла тишина. Дени Шейсу сверился с карточками в руках и подтвердил:
— Да, конкурсант номер одиннадцать, Джонни Расс, занимает одиннадцатое место.
После его слов моя апрельская мечта разбилась вдребезги.
Зрители пришли в замешательство и не скрывали недоумения. Поднялся гам, послышался свист, но ничего не попишешь: приговор обжалованию не подлежит, я занял предпоследнее место в конкурсе, который собирался выиграть. Прощайте, пара олуш, первая полоса в газете и благодарности в адрес родителей — моих бедных родителей, возложивших на меня столько надежд. Я больше ничего не слышал, не улыбался. Просто машинально поднялся на сцену.
— Вот это да! Похоже, сегодня нас ждут сюрпризы! — продолжил Дени Шейсу.
Так начался худший вечер в моей жизни.
Рейтинг оказался совершенно бессмысленным. Пребывая по-прежнему в шоке, я дослушал список до конца. Победителем стал участник с юго-запада, над вяхирями и куропатками которого все посмеивались добрых десять лет. Выкидывая разные коленца на каждом выступлении, он постоянно вызывал хохот публики. Меня захлестнула небывалая ярость. Я решил, что у меня украли статуэтку, победу и сам конкурс.
Когда я наконец вернулся к родителям, они похлопали меня по спине и погладили по голове, чтобы хоть как-то утешить. Мне говорили добрые слова, пытаясь загладить эту чудовищную несправедливость. Мама нежно шептала, что ничего страшного. Я не осмеливался взглянуть на отца. За спиной послышалось:
— Мне нечего тебе сказать. Ты выступил идеально, ты был великолепен, Джонни. Но с пацаненком Буко я больше и словом не обмолвлюсь, чертов зазнайка. Он тебя засудил, он во всем виноват!
Отцовский гнев оказался настолько силен, что я не решился ответить. Я чувствовал: мама уже волнуется при мысли о том, что произойдет, если он столкнется нос к носу с Жаном… Покидая театр, отец заявлял направо и налево, что все кончено. Я больше не вернусь на фестиваль, организаторы могут хоть на коленях ползать — словно важнее нас людей в мире не было… Мама тащила его за рукав к машине.
Однако отец оказался прав: я участвовал в фестивале Абвиля в последний раз. Уже в салоне автомобиля на обратном пути я вдруг почувствовал, что у меня с души упал громадный камень. Мне необыкновенно полегчало. Я приближался к птицам…
За занавесом
За несколько дней до конкурса я все-таки начал чувствовать себя более-менее комфортно в роли будущего судьи. Мне наконец сообщили об обязательной птице — черном дрозде. Организаторы хотели, чтобы Джонни выиграл, а других раскладов и быть не могло: его отец убежден, что лучшего подражателя дрозду не существует.
Я создал собственную систему оценивания, вдохновившись мамиными критериями при проверки домашних заданий по французскому. Выступление по каждой птице я разложил на четыре части, каждой из которых присуждалось по пять баллов. Например, в случае черного дрозда мне непременно хотелось услышать территориальное пение самца, призыв ко сну, сигнал тревоги и — вишенка на торте — позыв молодой особи, уже ступившей на путь взросления. Проблемы начались с видами вроде обыкновенной сипухи, чьи мелодии не так варьируются. Тогда я отвожу десять баллов крику и еще десять — щебету малышей. Для каждой птицы я выстрою отдельную оценку, из соображений справедливости, а также из почтения к птичьему пению.
Впервые я попал в театральный зал не через дверь для артистов, а через главный вход для публики. Все мне улыбаются. Родители Джонни увидели меня и поприветствовали. Я — член жюри, все хотят мне понравиться. Довольно приятно оказаться в этом положении: в тот момент я понял Зорро и причину, по которой он объявил себя вне конкурса несколько лет назад.
После вручения наград за лучшие фильмы о природе и самые прекрасные снимки пернатых начинается конкурс птичьего пения. Каждый член жюри, услышав свое имя, поднимается на сцену. Я представился. Аплодисменты. Из зала доносятся названия чаек, произнесенные шепотом. В насмешку или в знак поддержки? Всех десятерых членов жюри пригласили за занавес, скрывающий от нас кандидатов. В этом году заявлены двенадцать участников. Они уже прошли жеребьевку. С большинством из них я наверняка знаком.
Первый кандидат. Ну-ка, ну-ка, неплохо. Кулик-сорока, как оригинально. Получилось не очень громко, но я уловил призывы и крики распознавания, хотя не хватает сигнала тревоги. Четырнадцать из двадцати. Четвертый и шестой кандидаты также владеют темой: травник и большой улит удались им чуть лучше, чем первому конкурсанту, но я слушал с закрытыми глазами, и легкое пощелкивание в горле мешало мне представить перед собой птицу. Восемь из двадцати.
Седьмой кандидат. Я узнал его: это мужчина с юго-запада, который помог мне выиграть в прошлом году. Он подражает красной куропатке. А-я-яй, я не знаком с этой птицей. Если бы речь шла о серой куропатке, обитающей на северных равнинах, я бы справился, но он выбрал красную из южных виноградников… Однако он исполнил две разные мелодии и заслужил средний балл. Животный крик удался настолько, что я забыл о человеке. Но мне сложно его оценить. Мучимый сомнениями, я поставил ему пятнадцать из двадцати за оригинальность в выборе птицы.
Я не вижу одиннадцатого кандидата, но перед его выступлением в зале повисла необыкновенная тишина. Слишком длинная пауза — наверное, он регулирует высоту микрофона. Может, он небольшого роста. Ведущий объявляет южного соловья. Раздается громкий свист — слишком громкий. Это дело рук Джонни! Только он подражает воробьинообразным, прибегая к технике с пальцами. Нас ждет целая минута абсолютной виртуозности. Чистые, звонкие ноты льются водопадом и сменяют друг друга так быстро, что кажется, будто поют несколько соловьев. До сих пор сдерживающаяся публика впервые зарукоплескала. Аплодисменты запрещены, так как могут повлиять на решение жюри, и именно из-за меня ввели это правило: мои первые подражания птицам срывали оглушительные овации, и некоторые недовольные участники потребовали анонимного прослушивания без реакции зрителей.
Однако выступление Джонни — оскорбление, нанесенное птице! Он не начал с продолжительных нот, подготавливающих мелодию, а прозвучавшая фраза вышла слишком длинной. Такого не бывает в природе. А как же пронзительный тревожный крик, похожий на вопль пеночки-теньковки? А что насчет более удивительного плача, сравнимого с кваканьем жабы? Ничего этого не было. Разве тот, кто не владеет всем птичьим репертуаром, может претендовать на звание подражателя? Конечно, необходимо сосредоточиться на самых известных и прекрасных мелодиях, но жизнь пернатых не сводится к размножению и заигрыванию с самкой. Каждый крик обладает особым значением. Знать и уметь их воспроизводить — вот истинное призвание имитаторов птичьего пения…
Пять
