с ним же и выпили, Юра буянил. Скандал. Жена, мать девочки, — в милицию, куда же еще. Мужика сажают. Суд, тюрьма. Жена опомнилась, да уж поздно. Теперь с дочкой возят ему передачи.
Вещь эта трогает даже не тем, что в ней прописано, не самой интригой. Героев жалко. Но тут речь о большем. Тут за типично бытовой ситуацией нечто, не побоюсь сказать, надбытийное, метафизическое. Тут сказано больше, чем рассказано. Тут — обо всем и обо всех.
В сцене суда, что мне остро запомнилось, и сам подсудимый, и его отец, приехавший из другого города, ведут себя с какой-то поразительной, беззащитной, даже равнодушной покорностью судьбе. Это не придумаешь. Это надо так знать и чувствовать свой народ. Что говорит простой человек, отец, узнав от снохи, что посадили сына? «Ну, тюрьма, — согласился Алексей Петрович. — Чего хорошего? Обрили?»
А после приговора — сыну: «Юрка, ты держись! Ни об какой милости не проси! Понял? И ты молчи! — приказал он Ксене. — Тоже, цирк устроили. Пошли!»
Ни малейшей попытки подсуетиться, найти какие-то ходы, воспользоваться наконец своими законными правами. Какие там права? «Юрка, ты держись!»
Через три года Гена наложил на себя руки в комнатке на втором этаже коттеджа в Переделкине. Григорий Горин, единственный врач, оказавшийся поблизости, вытаскивал его из петли.
На письменном столе оставался листок со стихами:
Все прощания в одиночку,
Напоследок не верещать.
Завещаю вам только дочку,
Больше нечего завещать...
Делали, что хотели. А что хотели?.. Напомню читателю: я пытался обрисовать эту почти неправдоподобную ситуацию, когда кинематограф не зависел от рынка, как во всем мире; жил под опекой государства, был частью его идеологической машины; поскольку же машина поизносилась, опека ослабла, караул устал, то мы могли чувствовать себя даже вольготно: деньги шли, а караул устал. Где еще возможно такое?
Все, конечно, относительно — цензура существовала и время от времени с грохотом пробуждалась, и тем не менее — в известные пределах, опять оговорюсь — делали, что хотели. И уж точно: не делали, чего не хотели. Вот такая жизнь.
А что же хотели?
Правды — прежде всего.
Правды, правды. Цель, к которой стремился каждый, кто был честен. Сказать побольше. Уйти от вранья. Смелее.
Цель, которая, конечно же, не может, не должна быть высшей целью, даже просто целью искусства. В чем мы впоследствии убедились — когда открыты были шлюзы, сказаны все слова, и правда наша оказалась не столь уж интересной и достаточно скромной — было из-за чего огород городить.
Но тогда...
Я напомню: пресса и телевидение, литература, кино, театр десятилетиями создавали образ несуществующей страны, лишь по немногим внешним приметам похожей на нашу.
Да нет, мы не потрясали основ. Не занимались политикой. Мы хотели всего лишь разбудить человека.
Были среди нас и упертые ортодоксы. Может, они себя уговорили, так удобней было жить. Были и откровенные циники. Не о них речь. Циники бесплодны в искусстве.
Были те, кто всегда все понимал.
Речь не о них. О нас — зашоренных, замороченных иллюзиями, не все и не всегда понимавших.
Когда великий фильм «Застава Ильича» выпущен был наконец за рубеж Хуциеву удалось-таки сохранить картину, почти ничего не тронув, — критики на Западе удивились: что же там такого крамольного? Указывали на конформистский, как писали они, финал — развод караула у мавзолея.
Финал этот, я говорил уже, был снят в последний момент, под впечатлением события: вынесли Сталина из мавзолея, вернули прежнюю надпись «Ленин». Хуциев, потрясенный, как мы все (помню и себя в этот день) сказал себе: я должен это снять.
«Конформистский финал». Тонкостей наших они там не понимали.
Мы же тут у себя понимали как раз тонкости: мы мечтали улучшить систему, и в мыслях не допуская, что ее может не быть совсем — при нашей жизни, по крайней мере.
Мы слагали сюжеты о людях, только и всего; говорили о том, что знали и видели, не более того, и продирались сквозь запреты, и там, где что-то удавалось, художник мог с чистым сердцем сказать себе, что послужил идеалам правды и свободы.
Это то, что Анджей Вайда назовет молчаливым заговором, зрителя и художника против партийной власти. «Мы понимали друг друга с полуслова и полувзгляда, что дано было даже не всякому цензору».
Что значит, к примеру: нельзя читать чужие письма, как это утверждается в фильме Рязанцевой и Авербаха? А то значит, что человеческая личность, представьте себя, автономна и неприкосновенна, хоть нас тому и не учили, а учили наоборот. В этой стране, где жены бегут в партком, ища управы на мужа, утверждать, что существует нечто, принадлежащее всецело человеку, но никак не коллективу, не партии и государству, и, одним словом, «не ваше собачье дело!», — есть не что иное, как проповедь буржуазной морали, так это у нас называлось, то есть морали общечеловеческой. Хвала авторам.
А вот еще пример. Что там за метания, прямо скажем, неадекватные, у героя «Охоты на лис» — картины Миндадзе и Абдрашитова? Рабочий человек, гегемон. Все, как у людей: жена, ребенок, кружка пива с друзьями, мотоцикл, что еще. А вот поди ж ты, ездит тайком в трудовую колонию, где отбывает срок парень, его же избивший. Что ему этот малый? Странная привязанность, которую он никому не может объяснить — не поймут. Малый — так себе. Платит черной неблагодарностью. В конце концов, оскорбленный в лучших чувствах, он его избивает (этот сильный финал изуродован цензурой). Так почему же он ездит? О чем тоскует его душа? Что там за неблагополучие скрыто в этой устроенной, казалось бы, — но нет, неустроенной жизни?
Примеры эти, взятые наобум, можно продолжать. Все они поддаются социальной расшифровке, хотя у авторов могло и не быть таких вот ясных идей и умозаключений. Авторы не морализируют, не подчеркивают тенденцию, скорее прячут, а еще вернее — не осознают. Их забота — правда жизни. Правда в опровержение вранья.
Много это или мало? Я уже говорил о том, сколь недостаточной, может быть, призрачной оказалась эта цель, которая была в то время мерою и венцом наших усилий. Добавлю, что мы недооценивали так называемое жанровое кино, «развлекаловку» высокомерно презирали, «искусством для искусства» напугали нас еще со школьной скамьи. И еще добавлю, что были мы порою слишком актуальны, сохранилось же во времени как раз вневременное. Впрочем, что значит «сохранилось»? Кинофильм не вечен, как это ни печально. Старые
