«взяла и разлюбила», это — фабрика: люди молодого возраста, которые стали «почему-то» предпочитать личное общественному, и как с ними работать, когда вся система построена на обратном. Это наконец курортный роман самой Анны Георгиевны — вопреки ее собственным представлениям о морали, да еще с человеком не ее «круга», шофером, что и вовсе неприлично для человека номенклатуры, директора. Все, таким образом, против нее. И все взывает к ней: раскрепостись!
На роль Анны Георгиевны режиссер мой Виктор Трегубович пригласил Людмилу Гурченко; все это, впрочем, уже подробно описано, в том числе и самой Людмилой Марковной в ее прекрасной искренней книге «Аплодисменты». Здесь я скажу только, что удачный выбор актрисы, — а выбор был действительно удачным — целиком заслуга режиссера, так как автор видел в этой роли других актрис, ближе по внешности к «прототипу». С авторами — случается.
Я еще не сказал о том, что по своей, видимо, старой журналистской привычке отправился, задумав сценарий, на «выбор натуры», то есть на настоящую текстильную фабрику в Реутово, под Москвой. До сих пор считаю, что это правильно. Как ни скомпрометированы такие поездки (еще с той поры, как братья писатели ездили «изучать жизнь» на Беломорканал), польза от них есть, и стыдиться этого не надо. В Реутове я отправился за деталями производственного фона, получил же больше того, что ожидал. Сцена в казарме — она есть в картине, туда входит Анна Георгиевна, и ее атакуют старухи, потерявшие надежду получить когда-нибудь достойное жилье,произошла в действительности со мною. С редактором фабричной многотиражки мы вошли в один из таких домов, — казармами они называются с дореволюционных времен, — и здесь меня приняли за московское «начальство»...
Кстати, редактор многотиражки «Прядильщик», проработавший на этом посту лет тридцать, Юрий Давидович Гринберг, из старых энтузиастов, тоже был частью этого заповедного мира, расположенного, кажется, в тысяче верст, а на самом деле в каких-нибудь двадцати километрах от московской кольцевой дороги. И Зинаида Андреевна Попова, директор фабрики, и другие симпатичные лица, встреченные мною там, принадлежали как бы другой местности, другой эпохе, куда мне и надлежало поместить мою героиню...
Увиденное переплелось с задуманным, и я надеюсь, что в результате не очень погрешил против правды и в обрисовке фона, и в самим характерах. По крайней мере при попытке напечатать сценарий в «Искусстве кино» главный редактор Евгений Сурков, с которым мы давно приятельствовали и который до этого печатал мои опусы, на сей раз ответил энергичным отказом. Что-то он там углядел, и это в данном случае, я считаю, делает честь автору.
Но что значит магия «темы»! Я до сих пор не понимаю, почему так много значило для них для всех — для начальников, для прессы, критики — место действия того или иного произведения и профессии персонажей. Если парикмахер — это «мелкотемье», годится в лучшем случае для комедии; зубной врач — подозрительно (вспомним принятый в штыки фильм Климова по сценарию Володина), зато металлург или даже текстильщик — это то, что надо! А уж директор фабрики — самый что ни на есть подарок! Съемки еще только начались или должны были начаться, а сценарием уже заинтересовались театры — сначала Александринка в Ленинграде, затем вахтанговцы в Москве. Директор Александринки, а в недавнем прошлом «Ленфильма», Илья Киселев уговорил меня сделать из сценария пьесу, а Сергея Микаэляна — поставить ее на сцене театра. Пожалуй, только его бурному темпераменту и обязана своим появлением пьеса «Из жизни деловой женщины». Главную роль играла Нина Ургант. Соответственно в театре Вахтангова — Юлия Борисова. Две замечательные актрисы.
Я тогда, признаюсь, не очень задумывался о причинах столь активного внимания к пьесе, быстрого ее прохождения и т. д. и тем более не испытывал по этому поводу никаких комплексов. С вахтанговцами знаком был как зритель, Юлию Борисову видел только на сцене, из зала; удивился, когда мне вдруг позвонил ее муж Исай Спектор, человек, известный в театральных кругах, заместитель директора театра, а фактически первый в нем человек. Он тут же прислал ко мне за пьесой, на другой же день, как я узнал, была читка вахтанговцы читают сами, в отсутствие автора; а еще через день раздался звонок режиссера. Это был Леонид Викторович Варпаховский, и я мог оценить культуру, неведомую и недоступную простодушным людям кинематографа. Представившись, Леонид Викторович не преминул напомнить, что он ученик Мейерхольда и что унаследовал от учителя, вопреки всем расхожим легендам, истинно бережное и трепетное отношение к слову драматурга. После такого предисловия он попросил моего разрешения поставить пьесу[1].
В кинематографе, да в общем-то и в театре, я до сих пор не встречал такого обхождения. Можно представить себе замешательство киношного человека, сценариста, когда тебе звонят и просят согласия вот в такой-то сцене, в такой-то реплике заменить «конечно» на «однако». Да у нас на съемочной площадке «смотрят» текст перед входом в кадр и хорошо еще, если не говорят его «своими словами», задавая тебе работы в дальнейшем, на озвучании, как это было, кстати, на тех же «Старых стенах».
Скажу сразу, что и в театре такая повышенная щепетильность проявляется до того момента, пока спектакль не вышел на публику. Уже на пятом-шестом представлении — какое там «конечно» и «однако»: вы перестаете узнавать свой текст. Бывают, правда, и удачные импровизации.
Я как-то спрашивал актеров: ну а как же вы, братцы, обходитесь со стихотворным текстом Шекспира или Ростана? Мне ответили: ничего, мол, справляемся.
Это было одним из первых моих открытий в театре.
Крайняя обидчивость и мнительность театральных людей не была для меня новостью. Однако то, что я тут увидел, превосходило все ожидания. Малейшее замечание актеру, сделанное, прошу поверить, в самой деликатной форме и, конечно, с согласия режиссера, часто по уговору с ним, становилось сразу же источником пересудов и подозрений, непременно как-то еще истолковывалось; в общем, через две-три недели репетиций я ступал здесь, как по минному полю, не зная, где подо мной взорвется. Прибежал ассистент режиссера Алеша Кузнецов: «Что вы такое сказали М. И.? С ней сердечный приступ, вызвали неотложку». М. И. — одна из маститых вахтанговских актрис — играла эпизодическую роль в прологе. А сказал я ей всего-навсего, тысячу раз извинившись при этом, чтобы она не так уж откровенно виляла задом, привлекая к себе внимание. Разумеется, слово «зад» сказано не было, я вякнул что-то насчет более скромного, если не возражаете, решения сцены, всего лишь. Но неотложку действительно вызывали.
И, конечно, была у нас в
