этой роли, как о поворотной в ее актерской судьбе. И в самом деле — тут нет и следа прежних коронных ролей, прежнего артистического облика. Я бы даже сказал, что мне чуть не хватило артистизма, где-то, может быть, юмора, пародийности. Например, в том эпизоде, где Анна Георгиевна в качестве депутата «напутствует» в загсе новобрачных, произнося сотни раз слышанный казенный текст. Автор тут посмеивается, актриса играет всерьез, даже по-своему трогательно. Не поняли друг друга.
Мне казалось, что и такие черты моей Анны Георгиевны, как непрошибаемый консерватизм и упрямство, могли бы выглядеть посмешнее. Не получилось. А может, я не так написал?
А еще — хотелось большей тщательности, аккуратности в деталях. Картина напоминала здорового, сильного — казалось бы, всем хорош, — но кое-как одетого человека и в этом смысле была подстать режиссеру, лишенному, прямо скажем, столичного щегольства. Виктор Трегубович, вечная ему память, снимал, как жил — бурно, взахлеб, не задерживаясь на мелочах. Снимал, бывало, по сто метров в смену — кинематографисты знают, что это такое, — и не потому, что торопился к сроку, просто не мог иначе. То, что он не добирал в своих картинах, искупалось темпераментом, внутренней энергией, в них заложенной. Так было и со «Старыми стенами». Картина захватывала. Я, наверно, показался бы снобом, если бы полез со своими придирками. Прав Володин.
Пьеса меж тем пошла по провинции: Минск, Калинин, Рязань — всюду с хорошими актрисами в главной роли.
Неожиданный отклик последовал из Китая. Их официальный партийный журнал, аналог нашего «Коммуниста», посвятил «Деловой женщине» целую статью, где на примере нашей героини говорилось о перерождении советского общества. Особенно задела китайских товарищей сцена со старухами в казарме, когда Анна Георгиевна заявляет одной из них: «Мы с тобой не равны. Были когда-то равны, да после того я, если ты помнишь, училась...» и т. д. Китайские товарищи сделали вывод, что образование в нашей системе есть орудие социального неравенства. Вот — дословно: «Анна стала фавориткой у Брежнева потому, что оба они рассматривают знания как лестницу, по которой они могут подняться к господству над рабочими и крестьянами».
И еще (не удержусь, процитирую): «Именно через эту деловую женщину пролетариат и революционные народы всего мира могут видеть суровую действительность реставрации капитализма в Советском Союзе... Стоит почитать эту пьесу, и тогда можно понять, каким станет Китай, если Дэн Сяопин осуществит свои замыслы». Вот как!
Это был, напомню, 1974 или, может быть, 1975 год. В тот момент это звучало для нас как похвала. Ведь мы, что там ни говорите, пытались «отражать» реальную жизнь и что-то в ней, значит, отразили — и не такое уж безобидное, может быть, как раз эту самую «реставрацию», кто ее знает, китайцам виднее...
Особой радости и воодушевления, скажу как на духу, я не чувствовал. Как всегда, к моменту выхода одной картины занят был уже другой, что-то заканчивал или начинал, и это избавляло от излишних переживаний по поводу прежних удач или неудач; на это просто не хватало времени. Да и радоваться, честно говоря, разучились.
Но не только это. В случае со «Старыми стенами» было все сложней. Ведь кроме официального признания, которым никто из нас, сколько помнится, не пренебрегал, существует еще и круг, к которому ты принадлежишь, а там свой суд и свой вердикт, и был он на этот раз не в мою пользу. Знак «нужной темы» тяготел над «Старыми стенами», не давая углубиться в содержание ни тем, кто нас «поощрял», ни другим, кто иронизировал по этому поводу. Мне передали слова уважаемого драматурга Арбузова, сказанные в мой адрес: он упомянул «Июльский дождь» и что-то еще из моих работ, что ему когда-то нравилось. «А вот поди ж ты, и он не удержался!» — заметил с сожалением Алексей Николаевич, имея в виду, что «он», то есть я, тоже, как видите, свалял нечто в угоду начальству. Ну что на это ответишь!
Глава 11. РЕЖИССЕРЫ: ХАРАКТЕР — СУДЬБА
Одна из самых загадочных профессий века.
В прошлые времена художник творил в одиночку. Музыкант играл на скрипке, писатель изводил бумагу, живописец — краски, скульптор имел дело с глиной, актер являл публике свое лицо, даром что слова произносил чужие. На театральной сцене властвовали актер и автор, без посредников. Где-то в историях театра упоминается «первый актер» — лицо, ответственное за грамотную разводку мизансцен, чтобы артисты не стукались лбами. И так продолжалось вплоть до конца прошлого века, то есть целых две тысячи лет, с античных времен, и лишь накануне XX столетия театральный мир впервые узнал слово «режиссер» — от латинского «rеgо», «управлять». Родились люди, подчинившие своей фантазии и воле некогда убогие подмостки и все, что на них происходило. Люди, само занятие которых было неведомо прошлому. Творческие личности, выражавшие себя посредством других.
Так, надо понимать, распорядилась история.
Не то ли и в науке?
Когда-то Исаак Ньютон в одиночку разобрался, отчего падает яблоко, открыв закон всемирного тяготения. Эдисон — в одиночку — подарил человечеству электрический свет, Менделеев — периодическую таблицу, Эйнштейн — теорию относительности.
Нынче великие открытия стали делом коллективов, фирм, конгломератов, и гениальный одиночка выступает одновременно как ученый и менеджер, организующий порою тысячные массы людей, как это делали у них Оппенгеймер, у нас — Курчатов.
Ученый-организатор, художник-предприниматель — это уже наше время, наш двадцатый век.
И кинематограф — это тоже наш двадцатый. Детище технического прогресса и массовой культуры, также неведомой прошлому.
И уж если театр призвал под свои своды художника-организатора, то кинематографу сам Бог велел поручить себя единовластному руководству «директора» (так это пишется у них), режиссера-постановщика по-нашему.
И тот — из пленки и декорации, из солнечного или хмурого неба, из сюжетов, придуманных писателем, из слов и музыки, из игры актеров, их глаз и лиц, из нервов, воль, переживаний десятков людей, связавших с ним свою судьбу, наконец из собственной жизни — творит свое произведение для экрана, и оно по общему уговору принадлежит только ему, или прежде всего ему.
Все, о чем я напишу дальше, связано с этим небывалым прежде, диковинным призванием, искажающим, в чем я уверен, нормальную человеческую природу и психику.
В театре все более-менее ясно; что же такое режиссер в кино, какими талантами он должен обладать для достижения успеха, не скажет вам в точности ни один человек. Крылатая фраза злоязычного Эйзенштейна «режиссером может быть каждый, кто не доказал обратного» — не лишена прямого, даже не
