вышел из комнаты, думая, что, может быть, мешаю. Смотрю – С. А. идет за мной:
– Ты куда?
– Я в «Круг» (дверь напротив).
– Зачем тебе в «Круг»?
– К заведующему издательством.
– Зачем тебе к ним ходить? Они должны к тебе ходить!
Я смеюсь:
– Ну, что ж поделать, видимо, пока не ходят!
– Ну, иди, да держи себя гордо… Вызывающе держи себя… понимаешь?
Я вошел в кабинет заведующего издательством. Все время разговора дверь открывалась, и Есенин нет-нет заглядывал в комнату, как бы проверял, как я «себя держу». Я подумал, что ему тоже нужно сюда же вслед за мной и поспешил окончить разговор. Есенин распахнул дверь и, стоя, наблюдал, слегка покачиваясь. Когда я попрощался с заведующим, он вдруг передразнил меня со злобой и насмешкой:
– До свиданья… Всюго хоррюшего, – зашепелявил он, весь придя в неистовое движение. – Ты чего так с ним разговариваешь? Ты его крой по… Вот как с ним надо разговаривать! А то «ах до свидания, ах честь имею»… Что ты с ним любезничаешь!
Я взял его крепко за плечи и, посмотрев в глаза, сказал твердо:
– Когда нужно, я тоже сумею быть грубым, Есенин. А зачем вот ты всем улыбаешься?
Он сразу сник, улыбнулся и, круто повернувшись от меня, как-то смущенно выговорил:
– Ты прав, ты прав, пойдем в трактир, у меня есть деньги, я уже получил.
Но мне не хотелось видеть, как он хмелеет.
Спутник его крейсировал у входа.
Еще одна встреча была у меня с ним. Ей предшествовало следующее. Однажды в последних числах октября 1925 г. мне пришлось вернуться домой довольно поздно. Живу я на девятом этаже, ход ко мне по неосвещенной, черной лестнице. Добравшись к себе, вижу, что дома что-то неладно. Здоровье жены, долго перед тем лечившейся, которое за последнее время пошло на поправку, явно ухудшилось. Она рассказала мне. Днем, в мое отсутствие, забрались ко мне наверх двое посетителей: С. А. Есенин и один беллетрист. Пришел Есенин ко мне первый раз в жизни. Сели ждать меня. Есенин забыл о знакомстве с женой в «Стойле Пегаса». Сидел теперь тихий, даже немного застенчивый, по словам жены. Говорили о стихах. Есенин очень долго доказывал, что он мастер первоклассный, что технику он знает не хуже меня и Маяковского, но что теперь требуются стихи попроще, посантиментальнее, Говорил, что хочет свести знакомство поближе, говорил о своей семье, о женитьбе, был очень искренен и прост. Сыграли они с женой и беллетристом пятнадцать партий в дурачки. И все оставался Есенин, так что под конец стал подозревать их в заговоре против него. И затосковал. Говорил, что ему ни в чем не везет. Ни в картах, ни в стихах. Что он несчастлив, что я (про меня) умею устроить, очевидно, свою личную жизнь, как хочу, а он живет, как того другие хотят.
Сидел он, ожидая меня, часа четыре. И переговорив все, о чем можно придумать при малом знакомстве с человеком, попросил разрешения сбегать за бутылкой вина. Вино было белое, некрепкое. И только Есенин выпил – начался кавардак. Поводом послужил носовой платок. У Есенина не оказалось, он попросил одолжить ему. Жена предложила ему свой маленький шелковый платок. Есенин поглядел на него с возмущением, положил в боковой карман и начал сморкаться в скатерть. Тогда «за честь скатерти» нашел нужным вступиться пришедший с ним беллетрист. Он сказал ему:
– Сережа! Я тебя привел в этот дом, а ты так позорно ведешь себя перед хозяйкой. Я должен дать тебе пощечину.
Есенин принял это, как программу-минимум. Он снял пиджак и встал в позу боксера. Но беллетрист был сильнее его и менее охмелел. Он сшиб Есенина с ног, и они клубком покатились по комнате. Злополучная скатерть, задетая ими, слетела на пол со всей посудой. Испуганная женщина, не зная, чем это кончится, так как дрались они с ожесточением, подняла крик и, полунадорвавшись, заставила все-таки их прекратить катанье по полу.
Есенин даже успокаивал ее, говоря:
– Это ничего! Это мы боксом дрались честно!
Жена была испугана и возмущена; она потребовала, чтобы они сейчас же ушли. Они и ушли, сказав, что будут дожидаться на лестнице.
Я привожу этот рассказ жены, чтобы сравнить его после с описанием этого случая Есениным.
Через неделю я встретил его в ГИЗ'е. Это уж было совсем незадолго до развязки. Есенин еще более потускнел в обличьи; он имел вид усталый и несчастный. Улыбнулся мне, собрав складку на лбу, виновато и нежно сказал:
– Я должен к тебе приехать извиниться. Я так опозорил себя перед твоей женой. Я приеду, скажу ей, что мне очень плохо последнее время! Когда можно приехать?
Я ответил ему, что лучше бы не приезжать извиняться, так как дело ведь кончится опять скандалом.
Он посмотрел на меня серьезно, сжал зубы и сказал:
– Ты не думай! У меня воля есть. Я приеду трезвый. Со своей женой! И не буду ничего пить. Ты мне не давай. Хорошо? Или вот что: пить мне все равно нужно. Так ты давай мне воду. Ладно? А ругаться я не буду. Вот хочешь, просижу с тобой весь день и ни разу не выругаюсь?
В хриплом полушепоте его были ноты упрямства, прерываемого отчаянием. Особенно ему понравилась мысль приехать с женой. Мне было его странно-жалко. Особенно его я не любил. Но я знал, что передо мной хороший поэт, пропадающий зря, ни за грош, плющимый и разбиваемый неизвестно чем.
Я согласился и на его предполагаемый приезд и на «испытание» водой.
Мы пошли с ним в сопровождении его адъютанта.
Теперь это был здоровенный человек с сумрачным лицом, с поджатыми губами и темными обиженными глазами.
Есенин потянул в пивную здесь же, на углу Рождественки.
– Вот увидишь, – говорил он, – какая у меня воля! Будем сидеть, читать стихи и я ни разу не выругаюсь. Вот поглядишь.
Мы прошли в отдельный угол, и здесь Есенин рассказал мне, как ему представилось посещение моего девятого этажа.
– У тебя там ремонт! – говорил он с непонятной убежденностью. – У тебя в квартире ремонт!
– Да какой же ремонт может быть зимою?
– Нет, ты не знаешь! У тебя напротив ремонт, – повторял он. – И маляры. Они подговорены. Их Н. подговорил меня побить.
– Что ты несешь околесицу? Ведь ты же не пьян сейчас. Нет у меня никаких маляров, лестница черная, квартиры туда выходят, кроме моей, все кухнями, всегда заперты. Какой ремонт и где ты маляров увидал?
Он мотал убежденно головою.
– Ты не знаешь. Как мы вышли
