воду прямо на тлеющие бревна. На Фаину невыносимо было смотреть, но остановить, окликнуть ее никто не решался.
Князиха стояла перед ворохом своих вещей и за что-то сердито отчитывала Верку.
Танька убежала домой, но скоро вернулась.
— Лизка дома! Где-то руки сожгла! Мама намазала их пенками с молока и велела ей лежать.
К нам подошла Манефа Павловна, поглядела сквозь очки заплаканными глазами и легкой, худенькой рукой дотронулась до моей спины:
— Идите домой.
— А Серафим?
— Бедный Сима! — Манефа Павловна всхлипнула и уткнулась лицом в ладони.
Табор возле линии редел. Люди уносили уцелевшие пожитки по домам. Сделалось тихо, и еще сильнее потянуло удушливым запахом гари. Казалось, весь воздух был пропитан им.
Паровоз ушел, и по линии снова начали ходить поезда, даже чаще, чем обычно: скопились за это время. Лошади с бочками тоже уехали. Несколько пожарников продолжали раскатывать дымящиеся бревна: не затаился ли где огонь и не раздуло бы его ветром. К ним подошел Костя-околыш, поговорил немного и отправился домой. Ему скоро на работу.
Сделалось неприютно и холодно. Приближался мутный рассвет. За «школьной» горой небо пожелтело — всходило солнце. Посередине пожарища неуклюжей жирафой с прямой угловатой шеей торчала закопченная и обшарпанная печь с длинной трубой. Неподалеку от нее, скрюченный, одним концом вонзившийся в землю, валялся остов, похожий на скелет невиданного чудовища с почерневшим железным позвоночником. По обе стороны его беспомощно обвисали проволочные ребра, тонкие, как волоски, и потолще. Мы оторопело рассматривали этот странный, искореженный огнем предмет, стараясь представить, что же это такое. И только потом узнали, что раньше это было пианино.
Обычно в такой предутренний час мы обходили с колотушкой улицу из конца в конец последний раз и расходились по домам. А тут не знали, что делать. Стояли кучкой в стороне и переживали свою большую, непоправимую вину.
Дядя Егор устало обошел вокруг пепелища, увидел нас.
— Дежурство кончилось. Отдыхайте. А это, — показал он трубкой, зажатой в руке, себе за плечо, — вина не ваша. Эх-хо-хо, ечме-ена кладь, — тихо вздохнул он, передернул плечами и пошел к дому. Постоял возле вытащенного скарба, взглядом отыскал ножную машину, прижал к животу и, сильно припадая на деревянную ногу, унес в дом. К остальному он не притрагивался: управятся без него.
После пожара мы часто, почти каждый день, приходили на пепелище и рассматривали обгоревший железный хребет, ничем уже не напоминающий пианино, дергали за обвисшие струны. Они не тенькали, а податливо, беззвучно обрывались. На остывшей изуродованной печке сидела тощая рыжая кошка и громко мяукала. Лизка подкрадывалась к кошке, ласково звала ее, манила, пыталась взять и унести домой. Но стоило Лизке протянуть руки — кошка выпускала когти, щерилась и забиралась по трубе выше. Галка с Танькой разгребали золу, перемешанную с землей, и без радости отыскивали уцелевшие пузырьки, вытряхивали из них мусор, складывали на обгоревшее бревно и скоро о них забывали. После и кошка куда-то делась, и железяка, похожая на чудовище, исчезла. Печку люди разобрали, и уцелевший кирпич на тачках увезли всяк себе.
Недели две спустя после пожара сидели мы возле ручья, разговаривали. Верка принесла красный с синим большой мяч и отдала Генке. Генка с этим мячом выделывал чудеса. Он кидал мяч в стену или в забор и отбивал его головой, потом грудью, животом, коленом одним, другим, опять грудью, затем левым локтем, правым… Больше ни у кого так не получалось. Генка снисходительно обучал нас по очереди этому мастерству, необидно обзывая то коровой, то черепахой. Как тренера его хватало ненадолго, он забирал мяч и снова показывал класс.
Только Генка начал выделывать с мячом такие фортели, как прибежала наша Галка, запыхалась вся, в подоле гороху принесла, высыпала на траву и заторопилась.
— Сейчас Серафимова жена у нас была. Мама ее молоком кормила с хлебом. Она долго не пила молоко, отказывалась, не хочу, говорит, не могу… Но мама все же заставила. А к хлебу так и не притронулась. Говорит, спим мы с Симой, ну с Серафимом, значит, в спальне, а Наташенька в комнате, на кушетке. Сима меня будит и говорит: «Смотри-ка, дождь пошел! Слышишь?» Я, говорит, сказала: «Слышу!» А когда прислушалась — не дождь это вовсе… Ну, когда в дверь застучали, поняли, что пожар. — Галка потупилась. — Мама сказала, чтобы я играть шла. Я и не дослушала. А она еще сказала, что Серафиму лучше стало, что лежит он голый под каким-то колпаком и ему все таблетки сонные дают, чтобы спал и не шевелился…
Удивительное дело: Серафим, этот тихий и скромный человек, сделался нам своим и, как я позже поняла, незаметно учил нас быть добрыми, справедливыми, учил всему хорошему, что необходимо людям в жизни. И когда Серафим оказался в беде, мы очень его жалели.
Как-то раз ходили мы всей нашей компанией за земляникой на пальник, и Лизка предложила:
— Вот бы Серафиму отнести!
— А пустят? — усомнилась я.
— Должны! — заверил Генка.
В городе две больницы: железнодорожная и заводская. В какой из них лежит Серафим, мы не знали. Решили сходить сначала в железнодорожную. Эта больница вся была в одном доме: здесь и приемный покой, и врачи, и больные. Мы подошли к крыльцу. На двери непонятная табличка: «Терапевтическое отделение». Лизка не долго думая толкнула дверь и направилась по коридору. Мы остановились у порога, смотрим, как она идет, взглядывает на двери, остановилась перед одной, подумала и вошла в кабинет. Не прошло и минуты, как сестра, или врач, вывела Лизку из кабинета, что-то сердито ей выговаривая, повела к нам и всех вытурила на крыльцо.
Ленька сидел на нижней ступеньке и теребил Семку за уши. Генки не было. Скоро появился и он, объяснил, что передачи принимают не здесь, а в окошечко с другой стороны.
Нам решительно не везло: не то обед начался, не то мертвый час. Лизка негромко, но настойчиво стучала в окошечко до тех пор, пока не показалась женщина в белом платочке. Еще дольше, с час, наверное, Лизка уговаривала ее передать Серафиму ягоды. Наконец женщина приняла из рук Лизки кружку с земляникой, понюхала, улыбнулась и захлопнула окошечко.
Ответа мы ждали еще дольше. Ленька с Генкой карабкались по выступу фундамента, заглядывали в окна. Все напрасно. Таньке и Галке надоело сидеть, и они стали играть в классы. Мы с Лизкой сидели на скамейке возле крыльца и все прислушивались: когда откроется дверь и выйдет сестра, расскажет, как он там, Серафим. Сестра не вышла, а увидела нас в окно, удивилась, что мы все
