Н-да…
Писал О. Михайлов и так: «Особый и зловещий вклад в порчу русского языка внесли архитекторы коммунистической зверофермы (!? – С.К.), и прежде всего В. И. Ульянов-Ленин».
Писал и этак: «Когда я слышу по телеящику, как один из руководителей российского правительства говорит несуразности, то угадываю в этом тяжкую ленинскую картавость».
Интересно, на какой «звероферме», после каких зверских пыток в чекистских застенках стилиста-пуриста О. Михайлова вынудили включить в свой словарь слово «телеящик»? Владимир Ульянов-Ленин тут был явно не при чём, в его времена «телеящиков» не было.
Зоологический (вот уж точно – со зверофермы) благоприобретённый антикоммунизм настолько подводил О. Михайлова, что он то и дело употреблял такие выражения как «тюремные отстойники», «профсоюзные сходки», «коммунистическая целлюлоза», «бард октябрьского переворота» (это – о Владимире Маяковском!)…
Сотрудник Института русского языка О. Михайлов сообщал, что Пётр Пильский, эмигрировавший в Латвию и скончавшийся там же в 1942 году, защищал «язык и культуру россиян». Вот так я впервые – от О. Михайлова, узнал о существовании «россиянского» языка. Собственно, с тех пор и стал называть ельцинскую Россию «Россиянией».
Интересно получается! Если лишь пользуешься русским языком, то с какого-то момента, «во дни сомнений и тягостных раздумий», начинаешь мыслить и говорить не по-русски, а воистину по-россиянски!
О. Михайлову принадлежало, однако, лишь предисловие, а «гвоздём» полосы была давняя статья Петра Пильского. Начиналась она со злого, издевательского описания волны неблагозвучных аббревиатур и новых сложносокращённых слов, появившихся в первые годы после революции, всяких там «персимфансов» и «опоязов».
Но Пильский валил всё на большевиков, а ведь, живя в те времена, Пётр Пильский мог бы и знать, а точнее – не мог не знать, что подобным «словотворчеством» грешили и «белые».
Примеры?
Пожалуйста: «ВСЮР – Вооружённые Силы Юга России», «Добрармия», «Главком Генлейт Деникин», «Наштаглав Генлейт Романовский» и т. д.
Да и не с революции всё началось! Вот слова из официального обихода царской России времён Первой мировой войны: «Продпаровоз», «Продвагон», ГИУ, ГАУ, «Продуголь», «Продамет», Согор (Союз городов), Земгор, ГУЗЗ, ВОКЗ, «Комкож», «Осотоп», Хлебармия, «Центросахар», «Саломас», Закупсбыт, Руссуд… Иными словами, Советская Россия получила и «канцелярит», и названия многих учреждений по наследству от царизма. Да и объективный смысл в новых сокращениях и аббревиатурах был – новый век требовал краткости.
Однако, увы, нельзя просто так отмахнуться от следующего заявления Пильского: «Русский язык изуродован и искалечен. Он убит канцелярщиной, задушен партийной книжностью, обезличен и заражён. Значительная часть нынешнего лексикона совершенно недоступна пониманию… Никогда ещё русский язык не испытывал такого засилия иностранщины, как сейчас… Все стараются „свою образованность показать“, и ораторы, и газеты, и декреты глушат и пугают загадочными словами – „дауэсизация“, „диспропорция“, „рентабельность“, „дезавуировать“…»
Живи Пётр Пильский в «демократически»-«россиянской» России, он мог бы ряд и продолжить: «консенсус», «презентация», «спонсор», «инвестор», «приватизация», «ваучер», «дилер», «брокер», «анимация», «инфляция», «глобализация», «рейдер», «шахид», «спикер», «хакер», «ток-шоу» и так далее…
Как сообщал сам Пильский, он узнал о насилии над русским языком не столько из повседневной практики, сколько из книги А. Селищева «Язык революционной эпохи», изданной в Москве в 1928 году. Узнал и резонно задался вопросом: «Откуда же пошёл этот сумбур»? Однако ответил лживо: «Конечно же из революционного подполья… Особенно постарался тут Ленин».
По Петру Пильскому, Ленин же постарался «ввести в язык воровской жаргон», «развёл хитренькую словесную паутину» и вообще: «Никто не принёс такого исключительного вреда языку, как Ленин. Никто так систематически не поганил его, как этот тупой и на редкость глухой человек»…
Н-да, обвинение было тяжким.
Однако – насколько оно было справедливым?
«Говорю совершенно серьёзно и искренно, – заявлял Пильский, – из всех русских публицистов я не знаю ни одного, кто бы мог конкурировать с Лениным по литературной бездарности – так он стилистически скуден, лексиконно нищ, трафаретен, скучен до тоски, однообразен как замёрзшая пустыня… У Ленина вообще нет лексикона».
Все эти «откровения» я читал с широчайше раскрытыми глазами… Спору нет, Ленину далеко до Лескова, но лексикон у него, всё-таки, был. И дело даже не в том, что временами этот лексикон сочетался с очень недурным стилем. Дело в том, что хлёсткий дореволюционный фельетонист Пильский, привыкший строить эффект на хлёсткой же, но, чаще всего, бездоказательной и поверхностной фразе, не мог уразуметь, что у бульварного фельетониста и у политического публициста задачи разные!
Есть умный анекдот из античных времён… Когда выступал перед римлянами Цицерон, со всех сторон слышалось: «Как красиво говорит Марк Туллий!» Когда же говорил Демосфен, – далеко не так красиво, зато убедительно, – афинская агора ревела: «Вперёд, на Спарту!»
Улавливаете разницу?
Между прочим – насчёт «лексикона»… В политических трудах Ленина – особенно в статьях и письмах, порой попадаются просто блестящие неологизмы, например: «злокачества», «левоглуписты» (ПСС, т.47, с. 222, 223)…
ЧТОБЫ предметно показать, что Ленин при необходимости блестяще владел приёмами острого политического журналиста, приведу полностью статью Ленина «Образованные депутаты», опубликованную 10 апреля 1913 года в № 83 газеты «Правда» за подписью «Б.»:
«ОБРАЗОВАННЫЕ ДЕПУТАТЫ
В вечернем заседании 2 апреля, возражая на требование рабочих депутатов обсуждать вопрос о ленских событиях (Ленский расстрел 4 апреля 1912 года. – С.К.), октябрист Л. Г. Люц сказал:
„Через два дня годовщина событий на Лене. Очевидно, социал-демократы стремятся будировать чувства рабочих для того, чтобы поднять их на какие-нибудь эксцессы…“
Французское слово bouder, передаваемое русским „будировать“, означает – сердиться, дуться. А г. Люц, очевидно, производит это слово от „будоражить“, или, может быть, „возбудить“. Как смеялись гг. буржуазные депутаты и буржуазная пресса, когда в I Думе один крестьянин употребил слово „прерогативы“ в смысле „рогатки“. А между тем ошибка была тем простительнее, что разные „прерогативы“ (т. е. исключительные права) господствующих являются на самом деле рогатками для русской жизни. Но образованность г. Люца не „возбудировала“ смеха его образованных друзей и их печати»[1438].
