все люди соединятся воедино любовью, что раскуют копья на серпы и так далее, то ведь достижению этой цели мешает что? Мешают страсти. Из страстей самая сильная, и злая, и упорная — половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живет, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою. К нему всегда стремились и стремятся люди. И посмотрите, что выходит.
Выходит, что плотская любовь — это спасительный клапан. Не достигло теперь живущее поколение человечества цели, то не достигло оно только потому, что в нем есть страсти, и сильнейшая из них — половая. А есть половая страсть, и есть новое поколение, стало быть, и есть возможность достижения цели в следующем поколении. Не достигло и то, опять следующее, и так до тех пор, пока не достигнется цель, не исполнится пророчество, не соединятся люди воедино. А то ведь что бы вышло? Если допустить, что бог сотворил людей для достижения известной цели, и сотворил бы их или смертными, без половой страсти, или вечными. Если бы они были смертны, но без половой страсти, то вышло бы что? То, что они пожили бы и, не достигнув цели, умерли бы; а чтобы достигнуть цели, богу надо бы сотворять новых людей. Если же бы они были вечны, то положим (хотя это и труднее тем же людям, а не новым поколениям исправлять ошибки и приближаться к совершенству), положим, они бы достигли после многих тысяч лет цели, но тогда зачем же они? Куда ж их деть? Именно так, как есть, лучше всего… Но, может быть, вам не нравится эта форма выражения, и вы эволюционист? То и тогда выходит то же самое. Высшая порода животных — людская, для того чтобы удержаться в борьбе с другими животными, должна сомкнуться воедино, как рой пчел, а не бесконечно плодиться; должна так же, как пчелы, воспитывать бесполых, то есть опять должна стремиться к воздержанию, а никак не к разжиганию похоти, к чему направлен весь строй нашей жизни. — Он помолчал. — Род человеческий прекратится? Да неужели кто-нибудь, как бы он ни смотрел на мир, может сомневаться в этом? Ведь это так же несомненно, как смерть. Ведь по всем учениям церковным придет конец мира, и по всем учениям научным неизбежно то же самое. Так что же странного, что по учению нравственному выходит то же самое?
Он долго молчал после этого, выпил еще чаю, докурил папироску и, достав из мешка новые, положил их в свою старую запачканную папиросочницу.
— Я понимаю вашу мысль, — сказал я, — нечто подобное утверждают шекеры.
— Да, да, и они правы, — сказал он. — Половая страсть, как бы она ни была обставлена, есть зло, страшное зло, с которым надо бороться, а не поощрять, как у нас. Слова Евангелия о том, что смотрящий на женщину с вожделением уже прелюбодействовал с нею, относятся не к одним чужим женам, а именно — и главное к своей жене».
Это одна из самых возмутительных мыслей в повести, возмутительных в прямом смысле слова, — именно она возмутила цензуру. Но, разумеется, Анна, героиня повести Толстой, совсем не мечтает о прекращении человеческого рода. Она лишь хотела бы, чтобы ее дети были зачаты не только от физической похоти. «Прежде всего нужна быть любовь. И чтобы она была выше всего земного, идеальнее. Я не могу рассказать, я только чувствую».
Она очень остро осознает, что брак — это конец одной жизни и начало другой, и, разумеется, хочет верить, что эта жизнь будет чудесной.
В день свадьбы Анна еще утром чувствует, что «что-то обрывается в жизни ее», она прощается с матерью с такими словами: «Прощай, мама, прощай. Мне дома было так хорошо! Мама, спасибо тебе за все!.. Не плачь, Боже мой, не плачь, пожалуйста! Ты ведь рада?.. Да?..» И вот молодые уже садятся в карету, и всех вокруг вдруг охватывает печаль. Словно Анну увозит не ее законный муж, а злой налетчик, разбойник. Анна «услыхала крик горя матери, услыхала, как увели ревущего Мишу, дверка захлопнулась, и карета двинулась».
Потом они едут в имение князя, в карете среди ночного леса, князь в нетерпении страстно обнимает и целует Анну, она «слышит его прерывистое, с запахом табаку и духов, легкое дыхание», напоминает себе, что мать велела ей «быть покорной и ничему не удивляться», но бессознательно повторяет про себя: «Но, Боже мой, как страшно, и как стыдно… как стыдно!»
* * *
И действительно, буквально первые минуты семейной жизни Анны — это не таинство соединения двух сердец, а изнасилование, которое происходит прямо в карете. «Над ребенком совершено было насилие; эта девочка не была готова для брака; минутно проснувшаяся от ревности женская страсть снова заснула, подавленная стыдом и протестом против плотской любви князя. Осталась усталость, угнетенность, стыд и страх. Анна видела недовольство мужа, не знала, как помочь этому, была покорна — но и только». Еще сильнее оскорбляет ее встреча с крестьянкой Аришей, бывшей любовницей ее мужа. При этом она чувствует «то же, что должен был испытать ребенок, впервые увидевший разложившийся труп».
В разговоре с императором о снятии запрета на печать «Крейцеровой сонаты» Софья Андреевна скажет ему: «К сожалению, форма этого рассказа слишком крайняя, но мысль основная такова: идеал всегда недостижим; если идеалом поставлено крайнее целомудрие, то люди будут только чисты в брачной жизни».
Но если к нецеломудренным ласкам можно привыкнуть, то к одиночеству в браке привыкнуть сложнее. И Анна говорит себе: «Вот я и замужем, но нет у меня мужа-друга. Он и как муж-любовник уходит от меня. За что? За что?»
Как и многих ее современниц, Анну утешило рождение детей, хотя она понимает, что дети — это не только счастье, но и «страдание и труд». А еще — дружба с соседом по имению и бывшим приятелем ее мужа Дмитрием Бехметьевым. Дружба, в которой Анна ищет замену той возвышенной супружеской любви, о которой она когда-то мечтала. Потому что «в самой глубине душевной жизни двух супругов… не оставалось уже почти ничего общего». В то время как между ней и Бехметьевым «не было ни нежных слов, ни
