и все…), выпустили так называемый меморандум, в котором такие непоправимые нападки на адмирала и на все омское правительство, что вчуже становится жутко: ведь это означает окончательный разрыв со всем Белым движением в Сибири и не только на будущее время (это нам тогда бы было вполне понятно и объяснимо), но меморандум клал весьма определенный тон на наши взаимоотношения с чехами и во весь предшествующий период. Вообще, участие чехов в нашем освободительном движении регистрировалось как печальная с их стороны ошибка, недоразумение. Что в данный момент и период чехи, и союзники вообще хотели от нас отделаться, сбросить «позорные» и стесняющие ихнюю свободу цепи, это так или сяк еще находило оправдание, но накладывать густую тень на все прошлое, это был, по нашему мнению, весьма ложный и чреватый последствиями шаг. Только полное презрение к исторической перспективе и к суду истории в более-менее далеком, но неизбежном будущем могло дать силу руководителям чешской политики выпустить подобный незабываемый и несмываемый документ.
Значит, все, как наши, так и собственные (это особенно знаменательно), чешские жертвы, все это признавалось напрасным и даже с их точки зрения не полезным и вредным. А Волга, Уфа?!! А тени убитых и замученных большевиками чешских добровольцев и среди них яркая фигура трагически погибшего Швеца{80}, значит, тоже ошибка, и ошибка вредная?!!
Нет, тут что-то не так! Здесь какая-то недоговоренность или недомыслие огромных размеров, колоссального масштаба.
Но дело было сделано: слово не воробей — выпустишь — не поймаешь.
После меморандума мы отчетливо должны были понять, что все, что делалось с нашими эшелонами, в частности с эшелонами адмирала, все это результат хорошо продуманной программы, и нам, с нашими весьма ограниченными средствами, не приходилось даже и пытаться повернуть колесо текущих исторических событий… Надо было, стиснув зубы, примириться и ждать. Даже и ждать-то по существу было нечего: надо было просто в дальнейшем рассчитывать только на свои собственные силы, зорко следя лишь за тем, чтобы последствия меморандума возможно менее болезненно нас касались.
Теперь для нас ясна стала и позиция тех отбросов русской массы, которая и на нашем пути стремилась создавать одно затруднение за другим, нагромождая их в самых неожиданных и прихотливых положениях: если томское действо следовало рассматривать как активный шаг большевиков во исполнение мысли Троцкого «…а остальную Сибирь мы возьмем по телеграфу…», то восстание в Иркутске — дело той части русской антибелой, пробольшевицкой мысли, которая, безусловно, опиралась на авторов меморандума: их пути идейные в данный период трагически перекрещивались. Сольются ли они — это покажет ближайшее будущее, но для данного момента подобная позиция была до очевидности выгодна обеим сторонам: чехи себя застраховывали на предмет более-менее беспрепятственного движения ихних эшелонов, а русские революционеры надеялись перехватить перед самым носом у большевиков ту власть, которую они не сумели удержать в своих руках при обстоятельствах неизмеримо более выгодных и при обстановке безусловной и почти полной, во всяком случае, в психологическом моменте, — гегемонии, как то было на Волге, в частности в Самаре…
Долгие вечера зимние в вагоне с глазу на глаз мы провели в подобных рассуждениях, пожалуй, даже и мечтах. Как мелок стал нам казаться теперь инцидент с вызовом на дуэль Сырового и наши протесты против захвата наших паровозов: ясно, что иначе ни чехи, ни союзники вообще не могли ни в коем случае поступить. Даже самый меморандум нам уж не казался столь чудовищен… если бы… если бы в нем не было определенного размашистого жеста, зачеркнувшего всю предыдущую деятельность легий по их участию (вольному или невольному, это другой вопрос) в нашем освободительном движении против большевиков…
Так же, очевидно, понял и расценил свалившийся на нас чешский меморандум и Каппель: от него мы получили приглашение ускорить продвижение нашего эшелона на станцию Ачинск, где нас будет ожидать главнокомандующий для весьма важного обсуждения создавшейся обстановки.
И мы помчались далее на восток, насколько позволяла железная дорога. Замелькали станции, испещренные надписями, которым место, при другой обстановке, конечно, где-либо в «Сатириконе»: это своего рода, но в современном применении только, все та же незабываемая «пантофлевая почта[173]…» «Катя и Котя проехали…» следует дата с указанием часа. «Ваня, спроси начальника станции письмо для тебя и передачу…» — писала заботливая душа… или «Здесь похоронили бедного Мику…» и так далее…
30. XII
Полустанок Минино — отныне историческое место и, можно сказать, вещественная эра Белого движения в Сибири.
Вчера проследовали через Ачинск. А накануне, на полустанке перед Ачинском, слышали довольно отчетливо взрыв. На запрос по телеграфу было отвечено, что произведено покушение на поезд генерала Каппеля. Покушение не удалось: и сам генерал Каппель, и его штаб остались невредимы, но есть жертвы как из чинов штаба, так и из лиц посторонних… Подробности мы узнали на другой день, когда рано утром прибыли на дебаркадер станции Ачинск…
Перед самой станцией эшелонов не стояло: здесь пути были исковерканы взрывом, валялись части истерзанных человеческих одежд, в крови и обуглившиеся, при взрыве произошел пожар, который едва удалось ликвидировать.
На месте взрыва стояли два вагона — жертвы взрыва, почти сброшенные на пути. Остальной поезд главнокомандующего стоял на небольшом интервале в полном порядке… По пожарищу бродили какие-то типы и искали, шарили в обломках: был кем-то пущен слух, что от взрыва пострадала казна главнокомандующего, состоящая из металлической валюты. Вот эти вороны и бродили, шевеля палками пепел.
Генерал Каппель нас встретил перед поездом. С ним был его начальник штаба генерал Богословский{81}, бывший начальник штаба у генерала Гайды в бытность последнего командармом первой{82}. Будучи не у дел, он и предложил свои услуги генералу Каппелю, сотрудника которого по 3-й армии генерала Барышникова при нем не было… Богословский был слегка задет осколками стекла, а бывшая при нем его супруга была очень тяжело ранена: ее на носилках переправили в город и дальше ей запрещено было продолжать путь. В салоне у генерала Каппеля мы нашли собравшихся высших чинов как наших войск, так и «посторонних» — из штаба и управлений бывшей Ставки.
Здесь были генералы Иванов-Ринов и Сахаров…
Владимир Оскарович кратко ознакомил нас, меня и Войцеховского, с обстановкой: красноярский гарнизон бурлит, его начальник генерал Зиневич, очевидно, во власти комитета, захватившего в свои руки вожжи управления; в данное время трудно понять, что там происходит… При разговорах по телефону генерал Зиневич несет такую чушь, что начинаешь сомневаться, чтобы это говорил генерал, настолько утратил он облик не только генерала-начальника, но и вообще
