половчее да потрезвее, переваливался через борт, плюхался на дно лодки и переводил дух.
Мужики отложили весла, стали помогать людям, но скоро поняли, что двоим не управиться, и снова взялись за весла. Они старались выровнять лодку и орали бабам и мужикам, лепившимся со всех сторон, чтобы те держались за борта и вели бы себя спокойно, тогда они доведут лодку до берега. Люди не слушали, лезли, бились, полуживые липли к лодке, как ракушки к затонувшему кораблю. Лодку разворачивало, раскачивало, она все больше черпала бортами воду и скоро уже вверх дном облегченно покачивалась невдалеке от натянувшегося каната. Вопль несся с берегов. Люди махали руками, кричали и плакали. Рев низкой дождевой тучей сгустился над осевшим паромом и, как туман, повис над Комасихой.
Паника унималась постепенно. Откуда-то появилось очень много лодок. Они одна за другой без устали сновали по реке, шлепались о борта парома, принимали людей и без заминки бежали к берегу. Несколько лодок кружили еще по воде, вылавливали и спасали тех, кого относило течением. Лодочники внимательно всматривались в воду, но людей в воде уже не было. На пароме народу тоже оставалось все меньше.
Мы так перепугались, что не заметили, как стронулся паром со старых свай, заскользил по воде и уткнулся в сходни.
Лизка взяла Галку и Таньку за руки и повела их по сходням на берег. Я смотрела вслед их тоненьким фигуркам в мокрых платьях, тоже порывалась бежать, но пальцы мои все еще стискивали сырую граненую скобу, и я никак не могла их расцепить.
Первым делом мы отбежали от людской толчеи, укрылись в ивовых кустах, скинули с себя платья, отжали и развесили. Вылили воду из ботинок и разложили их на солнышке. Полуголые, босиком, мы прыгали, чтобы согреться и поскорее забыть о недавно пережитом страхе. Платья маленько подсохли. Мы быстренько напялили их на себя, теплые и мятые, обулись в побелевшие сырые ботинки. Лизка вытащила из кармана четвертушку шляпы от подсолнуха с выеденными семечками, выколупала из середины белую мякоть, которой мы часто натирали ботинки, чтобы блестели, хотела подновить. Но мякоть намокла, раскисла, и Лизка брезгливо закинула ее в кусты. Платья на нас смешно топорщились, в ботинках хлюпало, но беспокоило не это: что скажем дома? Направились домой, уговорившись заранее ничего не рассказывать.
Переправа больше не работала. Люди нескончаемой цепочкой, похожей на огромную, пеструю гусеницу, тянулись по тому берегу к железнодорожному мосту.
Мать вскрикнула, увидев нас, приложила руки к груди и с благодарностью обратилась к образам. Губы у нее шевелились, пальцы перебирали мелкие оборочки на кофте у ворота, а мы стояли и ждали, когда она заругается или заплачет.
Тетя Нюра Исупова сорвалась с табуретки, стала тормошить то меня, то Галку и все спрашивала про своих девчонок. Я сказала, что они уже дома сидят, и снова уставилась матери в спину. Тетя Нюра, будто не могла сразу поверить, еще потрясла меня, но тут же выпустила и бросилась к двери.
— Дошла до Бога твоя молитва, Архиповна! — невесело проговорила она на ходу. Тетя Нюра не признавала Бога и часто необидно подзуживала мать.
— Я уж молилась тут Николаю-чудотворцу, — будто оправдываясь, тихо заговорила мать, собирая на стол. Голос ее срывался от слез. — Сколько, говорят, народу погинуло…
Стукнула калитка, и в избу вошел отец. Он прошел на кухню, звякнул большим медным ковшом о ведро и шумно, большими глотками начал пить. Я слышала, как он опустил ковш в ведро, постоял, еще раз напился, перевел дух и только после этого вышел из кухни. У порога он снял грязные сапоги и поставил их в угол, повесил на гвоздь тужурку и устало опустился на седуху.
Галка как ни в чем не бывало доедала картофельную шаньгу и запивала молоком. А я с трудом проглотила кусок, отодвинула кружку, уставилась перед собой в стол и стала ждать, что скажет отец. Отец молчал. Я, не поднимая головы, встретилась с его взглядом, вздрогнула и отвернулась. Отец кашлянул, порылся в кармане, достал кисет, но закуривать временил.
— Пошто к реке-то лезете? Какие с водой шутки? — спустя время сказал он и снова замолчал. — Я вон с плотами одинова… Думал, не выберусь… А вы малы ведь!..
«Дура я, дура! И чего поперлась на это гулянье? Дура я, дура!.. Но ведь массовое же! Кто же знал?..»
— Сейчас есть станешь или перед сменой? — спросила у отца мать, прервав мои горькие раскаяния.
— После, — тихо отозвался отец, докурил цигарку, посидел еще и полез на печку.
…Паровозы тем временем ходить стали вовсе редко. Вместо них могучие электровозы тянули длинные составы. Постепенно привыкли и к электровозам, привыкли и к тому, что изба наша уже не так мелко и легко подрагивала, как в те времена, когда мимо проходили паровозы, а тонко позвякивала стеклами, судорожно дергалась, и чудилось нам, будто под полом вздыхала земля.
КАПЛИ ДАТСКОГО КОРОЛЯ
Евдоким Кузьмич сидел на отцовской продавленной седухе, придвинувшись к кровати, стоявшей в простенке у заборки и отделявшей комнату от кухни.
На кровати в обычное время спала Ольга. Но когда тяжело заболел отец, его переместили с печи сюда, на кровать, а Ольга, потеснив нас на широко постланной на полу постели, высвободила себе место у стены.
Евдоким Кузьмич в горьком раздумье поглаживал колени, часто моргал, посматривая на распластанного, недвижно лежавшего в забытьи своего давнего и надежного напарника и друга.
Мать, управившись с делами, подошла к постели, поправила на больном одеяло и, поглаживая усталой рукой себя по груди, стала рассказывать про его болезнь:
— Первые дни, хоть и видно было, что ему сильно нездоровится, но оставался на ногах, даже на улицу выходил ненадолго. Весна-то нынче дружная, вот-вот ледоход начнется. Для него это самая радостная пора — сразу, бывало, оживится весь, будто очнется, и только выдастся свободное время, отправляется на улицу: в ограде прибирается, чего-то постукивает, поколачивает… Ребятишки возле него толкутся. И уж загадывает: какое лето выдастся, о сенокосе поговаривать примется…
Отец на кровати застонал, провел языком по запекшимся губам. Я сорвалась с места — уроки делала, — взяла чайник со слабой заваркой и, наклонив рожок, принялась его поить.
Евдоким Кузьмич чуть посторонился вместе с седухой, помял рукой рыжеватый от волоса подбородок и опять принялся поглаживать колени.
— Она возле него как сиделка. Чуть только пошевелится — уж тут как тут: то подушку подладит, одеяло подтычет, то пить подаст, то лекарство… Я уж теперь ночами к нему и не поднимаюсь — она все. Можно бы,
