ПАН ЛЕБЕШЕВ
Марина Александрова: «В 2002 году я провела полтора месяца рядом с Павлом Тимофеевичем в Польше, на съемках фильма «Древнее предание» («Когда солнце было богом»).
Познакомились мы двумя годами раньше, на картине «Азазель», где режиссером был Адабашьян, а оператором — Лебешев. Для меня фильм «Азазель» вообще стал отправной точкой — Александр Артемович Адабашьян стал моим учителем по жизни, а Лебешев тогда уже был для меня легендой, живой историей кино. На площадке к нему относились как к гуру, ловили каждое его слово. Поскольку я была совсем ребенком, мне было 19 лет тогда, меня все окружали опекой, а Павел Тимофеевич мне сказал: «Ты, Александрова, неправильно делаешь! До съемок надо дружить с режиссером, а во время съемок — с оператором. Потому что оператор делает из тебя или красавицу, или чудовище — как он сам захочет». И я поняла, что если он любит актрису, то снимает, а если не любит, то его нет на площадке. Ему было важно видеть в актрисе не сконструированный, придуманный образ, а чувствовать ее человеческую красоту, индивидуальность.
А через полтора года после «Азазеля» раздался звонок, и я услышала в трубке знакомый голос: «Марин, ты, что ли? Это Лебешев тебя спрашивает. Ты что делаешь в выходные?» — «Я? Вообще-то у меня съемки…» — «На х…й отменяй свои съемки! Надо в Польшу прилететь!» — «А в чем дело?» — «Тут Гофман кино снимает, и они актрису не могут найти! Я подумал, что им тебя надо «продать», приезжай в выходные на пробы!»
Мне за три дня делают паспорт, и я приезжаю в Польшу, к Гофману, на пробы на главную роль в картине. А Лебешев в это время в Москве, и после проб я звоню ему и слышу: «Ну, что, ты их поразила… Я Гофману сказал, что русские актрисы — самые лучшие! А то они два года… ищут героиню! Ты должна сделать все, потому что Гофман — живой классик, а классиков осталось немного». И тут я понимаю наконец, куда попала: оператор — Лебешев, режиссер — Ежи Гофман, партнеры — Богдан Ступка и Даниэль Ольбрыхский!
Гофман, посмотрев пробы, выходит, обнимает меня, целует и говорит: «Вся Польша меня съест — на прародительницу поляков я беру русскую актрису!» На что я говорю: «А у меня польские корни — прабабка полька!» — «В каждом интервью обязательно об этом говори!» — напутствует меня классик. Так Павел Тимофеевич «продал» меня Гофману. Мне казалось тогда, что я — в центре Вселенной! Люди, которые творили кино еще до моего рождения, теперь занимались моей актерской карьерой!
Лебешев с Гофманом никогда не работали вместе, но дружили всю жизнь, еще со ВГИКа. И «Старая башня» было настоящее эпическое кино. Лебешев с Гофманом сидели возле мониторов и не торопясь рассуждали. Гофман говорил: «Паша, вот здесь, кажется, света не хватает!» Лебешев отвечал: «А мне кажется, что здесь папоротника не хватает!» По площадке мгновенно проносилось: «Папоротник… папоротник-папоротник». И вокруг меня мгновенно вырастала тысяча папоротников! Бывало, что ворчали друг на друга, но вечером садились вместе, выпивали — и на этом все споры заканчивались! Павел Тимофеевич на площадке не боялся делать ошибок, у него было свое мнение, и, чтобы утвердить его, он мог пойти напролом.
Он рассказал мне все о моём лице: где — «простая» сторона, где — благородная… Научил меня чувствовать свет. Даже мог выстроить кадр так, чтобы это отразилось на моей актерской природе. У нас была сцена, где я в кадре должна была «глянуть ведьмой». Снимаем дубль за дублем, и все не так: то мне ярости не хватает, то я улыбаться начинаю… И Лебешев вдруг говорит ассистенту: «Ну-ка, ставь камеру выше!» И сразу у меня взгляд становится исподлобья, другая энергетика появляется, и мы с первого дубля снимаем сцену!
…Гофман запрещал мне смотреть отснятый материал, и Павел Тимофеевич тайком звал меня, показывал. А после просмотров случались вечера задушевных разговоров. У нас с ним была такая потрясающая дружба, когда совершенно не чувствовалось разницы в возрасте, мы с ним могли поговорить на любые темы. Он умел восхищаться! Как он рассказывал про оператора Рерберга, про то, как тот работал над каждой сценой! Елену Соловей очень любил — ее лицо, пластику — и с удовольствием рассказывал о том, как снимал ее в «Рабе любви». У него была тяга к красивому — он оживал, загорался от красоты, совершенно другие глаза становились! Павел Тимофеевич — человек, у которого нет середины: если он любит, то любит безгранично.
…У меня была сцена с польской актрисой Анной Дымной, которая играла мою маму. Перед съемкой сидим с Лебешевым, разговариваем. И он мне вдруг говорит: «Я сейчас такой выставлю план — он войдет в историю кино! А ты мне должна будешь поставить «птичку» (любимый сорт виски. — М.А.)». И начинает давать указания бригадиру осветителей: «Ну-ка, х…ни сюда «двадцаточку»! П…ни на нее еще «десяточку»… Листиком вот здесь по…чи!» Полчаса на меня выставляет свет, потом садится, смотрит в монитор: «Ящик «птички» ты мне должна — план гениальный!!!» И тут Миша Жердин, бригадир осветителей, наклоняется к нему и на ухо шепчет: «Павел Тимофеевич! А мама-то у нас — «негр»!» Лебешев увлекся и забыл, что в кадре есть еще одна актриса!
Художник-постановщик «Старой башни», поляк, говорил ему: «Вот мы выбираем натуру — вы говорите «х…во!». А потом говорите «ох…но!». Что хорошо, а что — плохо?» Миша Жердин смеялся: «Павел Тимофеевич! Я учу французский, пытаюсь знать немецкий, разговариваю на английском. Объясняю полякам на трех языках (не считая русского), куда чего поставить, — они меня не понимают! Вы говорите с ними только на чистом мате, и им сразу же все ясно!»
На съемках у Лебешева был свой, личный, вагончик. Ему готовили бульончик, пирожки, расстегаи… И он все время кричал мне: «Иди сюда, у меня такие пирожки вкусные!» И незаметно вся русская группа начала обедать у Павла Тимофеевича. Его любили все на площадке — все, без исключения. Человек, который носил ему чай, очень старался угодить. И чем больше старался, тем хуже это у него получалось. Он приносил стакан с чаем, ставил его на монитор, стакан опрокидывался и заливал весь экран! Лебешев не выдержал: «Уберите его от меня!» И хотя он мог наорать на кого-то, жестко с кем-то поговорить, все равно от него сходили с ума все, даже тот человек, который от испуга разливал его чай.
