все том же «Сибирском цирюльнике» я из Праги, где мы снимали павильоны, по делам уезжаю в Москву. Паша мне: «Привези колбасы нормальной, нашей, любительской!» Я говорю: «Паша, посмотри, какая замечательная колбаса в Праге». — «Нет, я хочу нашу, килограмм привези мне любительской колбасы!» Перед отъездом из Москвы я заехал в магазин, взял большое кольцо любительской колбасы, думаю, чем бы его еще порадовать? И купил пять или шесть литровых бутылок кваса. С дороги звоню, докладываю. Он мне: «Никому не отдавай, я тебя встречу!» Из аэропорта еду в гостиницу, он меня встречает в вестибюле — чтоб, не дай бог, мимо не прошел. Идем в номер, Паша тотчас отрезает колбасы и ест, приговаривая: «Вкуснее нашей любительской ничего нет! А квас… ты молодец, что привез квас, — я завтра окрошечку такую за…чу!» И на следующий день послал кого-то на рынок, редиски, огурцов привезли, даже хрен нашли, и он приготовил такую окрошку, что никто из группы не пошел обедать полагающейся нам казенной едой…»
Владимир Аронин: «…Поехали мы с Пашей в Португалию на выбор натуры к «Цирюльнику». Сперва он сопротивлялся: «Не поеду, там жара!» Я его еле уговорил: «Зато интересно, Испания рядом!» Поехали. Нас привезли в какую-то португальскую глушь, где мы, конечно, зашли в ресторан. Паша был неравнодушен к любой еде — вкусной, разумеется. Увидел в меню морских моллюсков со свининой: «Как это может быть?» Оказалось такое потрясающее блюдо! И городишко приятный — маленький, уютный… «Все, снимаем здесь!» Еле оттащил его: «Ну давай хоть посмотрим другие места!» В результате в пятидесяти километрах от Лиссабона нашли местечко под названием Сесимбра — там был похожий ресторан с королевскими креветками, а главное, место подходило нам идеально. Я говорю Паше: «Ну вот, тут и Лиссабон рядом, а ты хотел ехать за триста километров!»
Михаил Жердин: «А когда мы приехали в Португалию на съемки, то нас поселили в гостиницу с бассейном. Утром спускаюсь завтракать и вижу замечательную картину: сидит в бассейне Тимофеич, а перед ним стоит огромный негр. И они весьма оживленно общаются — Тимофеич матом, а негр отвечает ему тихо и по-английски. Увидев меня, Лебешев обрадовался: «Ну-ка, Миш, скажи этому… чтобы он от меня отвязался!» Оказывается, в это время, которое Лебешев выбрал для купания, чистильщики бассейна обычно начинали свою работу. И один из них, увидев сидящего в воде Тимофеича, попросил его уйти. Но поскольку Тимофеич к иностранным языкам относился крайне отрицательно, то русским матом попытался объяснить этому ревностному служаке, что ему, Лебешеву, сидение в бассейне по утрам крайне необходимо — чтобы сердце больное тренировать! И это произвело на негра и его коллег такое сильное впечатление, что они стали выходить на работу после того как мы уезжали на съемку, и Тимофеича больше не трогали».
Денис Евстигнеев: «Сибирский цирюльник» — это был правильный поворот в его творчестве: не может человек всю жизнь эксплуатировать то, чему когда-то научился. Лебешев искал, и в этом его принципиальное отличие от многих других операторов, которые на протяжении всей жизни эксплуатируют однажды найденную манеру. Ему было интересно снимать по-разному.
Помню, как он с Михалковым уехал на месяц в Кострому готовиться к съемкам «Сибирского цирюльника».
Элисбар Караваев: «Наши «юнкера» — актеры молодые — были отправлены в Кострому, в военное училище, чтобы пройти там «курс молодого бойца» по уставу юнкерского училища. Мы приехали их навестить, «поработать над сценарием»… С Никитой сходили на охоту, добыли лося и отдали Лебешеву печенку лосиную. Он подхватил эту печенку, пошел на кухню гостиничного ресторана. Вернее, я нес эту печенку, а он шел впереди. Нас встретила женщина в колпаке. И Павел Тимофеевич с ходу так начал с ней разговаривать, будто он — их шеф-повар. Они все стояли перед ним в полупоклоне и ловили каждое слово — запоминали. А Паша — с обычным матюжком своим — пояснял, как нужно печенку готовить: «Тонко режешь, длинными полосками, лука не жалеть! Пережаривайте!» Нажарили под его руководством кучу печени, приготовили пельмени из лосятины — было очень вкусно. Кормили юнкеров — все остались довольны!»
Роман Балаян: «…Дней через пятнадцать звонок мне в Киев ночью, из Костромы: «Балаян, не спишь?» — «Не сплю. Как ты там? Смотри, не пей, Паша, а то выгонит!» — «Да он сам по вечерам грамм двести виски предлагает. Полчаса как расстались». Зная, что у себя в номере Паша скорее всего увеличит дозу с двухсот до четырехсот, говорю: «Ну, в общем, старайся не пить». — «Да не пью я, бля, чё ты заладил — не пей, не пей!» И вдруг тихо в трубку: «Слушай, подожди…» И минуты на три исчезает из телефонного общения. Наконец слышу его выдох в трубку: «Пронесло..:» Оказывается, ему показалось, что Никита стоит за дверью и прислушивается. Паша быстро спрятал бутылку, метнулся на цыпочках к двери: «Никит, ты?..» Никакого Никиты там, естественно, не оказалось. А я сердобольно ему говорю: «Бедный, как я тебя понимаю! Ты уж держись». А Паша еще тише: «Да я тут, блядь, все время начеку!» Мы с женой после разговора еще долго жалели непутевого в этом деле Пашу».
Элисбар Караваев: «Снимали в Праге, картина близилась к концу. Перерыв. Мы стоим кружочком, идет Никита. Остановился возле нас, прислушался. На Лебешева глаз наводит и говорит: «Паш, ты что, выпил, что ли?» — «Да ты что! Я — сумасшедший, что ли, самоубийца?!» — «Ты не выпил? Что, я тебя не знаю?» — «Да нет, я не пил! На другой картине мог бы позволить, а у тебя — никогда!» — «…Я могу даже сказать, сколько в тебе сидит — грамм триста!» — продолжает Никита. «Не-е… пятьсот!» — говорит Паша, отводя взгляд».
Владимир Аронин: «Никита очень любил Пашу (да и как Пашу можно не любить, несмотря на всю его сложность)! И я абсолютно уверен, что они и сейчас бы работали вместе, будь Паша жив».
Олег Меньшиков: «Мне он как-то сказал: «Много можно про Никиту рассуждать, но когда я вижу, как меняется артист после репетиции с Михалковым, когда у артиста появляются другие глаза, другое состояние души, он выходит на новый уровень правды актерской, — когда я это вижу, то могу простить Никите все что угодно!»
Павел Лебешев: «Никита перед началом съемок «Сибирского цирюльника» подарил мне часы — четыре года шли, теперь вот встали, батарейка кончилась. Но — как долго шли! Хотя я часы не люблю — не ношу никогда…»
