отбытия. Таким образом, до последнего момента было непонятно, поедем мы или нет. В конце концов, после шести часов ожидания мы – только бы не сглазить – выехали из гаража.
Включая водителя и его ученика, нас было шестеро. Я, один мой знакомый, у которого в Исфахане жили родственники, и еврей с прыщавым лицом и орлиным носом, перевозивший товар в Бушир, теснились на заднем сиденье. Шофер, ученик шофера и арбаб[97]-зороастриец с борцовской шеей и свисающими усами разместились спереди.
2
Автомобиль забибикал и, поднимая золотистую пыль, тронулся в путь. К половине шестого мы добрались до Шах Абдул-Азима, и с нас уже во второй раз потребовали разрешение на проезд. Арбаб, будучи опытным путешественником, воспользовался случаем, чтобы утеплиться: завернутый, как исфаханская айва, в толстую шубу, он достал шелковый платок и обвязал его вокруг шапки. Зачем он это сделал, я так и не понял. Но, вообще говоря, есть такие люди, которые всегда умеют устроиться поудобнее, дома ли или в дороге, даже там, где совсем тесно. Арбаб был одним из таких типов. Утеплившись, он приоткрыл окно, и рукав его шубы свесился из окна автомобиля, как пышный ус. Казалось, его место в этом автомобиле было гнездышком, которое специально для него подготовили. Мы же, наоборот, теснились на заднем сиденье, больно подпрыгивая на ухабах.
Через некоторое время наш автомобиль снова был в пути. Слева и справа, чередуя низкие холмы с холмами повыше, тянулась пустыня. Время от времени вдали виднелись маленькие деревца и участки вылинявшей травы. По краям дороги однообразно мелькали телеграфные столбы. С одной стороны они были деревянные, а с другой металлические. Вдруг автомобиль рванулся вперед, взбрыкивая и скользя. Арбаб словно прирос к своему теплому месту. За ровными рядами деревьев замаячили трубы сахарных фабрик Кахризака. С нас снова потребовали пропуск. К этому моменту я уже начинал понимать, что от меня ожидалось: всякий раз, как видишь высаженные деревья, будь готов предъявить документ.
Под деревьями спали два верблюда. Погонщик разбудил одного из них, ударив по морде и дернув за поводья. Верблюд бросил на истязателя полный ненависти взгляд, разомкнул отвислые губы и издал вопль, словно бы посылая проклятие погонщику и всему его роду. Тем временем автомобиль наш снова двинулся в путь. Уже начинало темнеть, горы цвета кровоподтека сливались со стальным небосводом. У подножия гор виднелись две полосы, одна – салатного цвета, а другая – болотного.
В деревне Хасанобад мы вышли из машины, поскольку желудки наши уже ныли от голода, и расположились перед харчевней, обдуваемые легким ветерком. Помощник хозяина харчевни сидел на возвышении и резал лук-порей – какой аппетитный запах! Вероятно, здешний лук не был заражен тифозной палочкой, но правила приличия паче всякого тифа не позволяли нам притронуться к еде. На каменных ступеньках здания перед нами сидела цыганка в длинном красном платье. Она погадала мне по руке и произнесла заученные наизусть слова о том, как высокая черноглазая девушка погибнет за меня, а другая, низкорослая и зеленоглазая, меня околдует. К счастью, у цыганки есть мандрагора, надежное средство от любого колдовства, и она готова продать ее мне за пять риалов, хотя всем остальным продает не меньше чем за целый туман. Я засмеялся и попросил назвать адрес высокой черноглазой. Гадалка ничего не ответила. Чуть поодаль раненая ослица опустила свою большую голову, предвкушая смерть, как страдающий от жажды предвкушает глоток холодной воды. Рядом с ней стоял белый осленок с большими черными глазами, длинными ушами и мохнатым лбом. Мне захотелось погладить его и навести на него порчу, чтобы он умер как можно скорее; чтобы избежал тех горестей, что выпали на долю его матери.
И снова мы погрузились в машину. Подкрепившийся шофер на этот раз поехал быстрее. Наш автомобиль, как раненый заяц, подскакивал и скользил по пыльной серой дороге, пока по обе стороны взлетали и опадали холмы. Другие машины обгоняли нас слева и справа. Ветер трепал наши волосы и щеки, превращал зажженные сигары в пепел и, что хуже всего, орошал наши лица капельками слюны арбаба. Темно-синее небо и пустынная равнина того же цвета сливались воедино, озаряемые светом одной-единственной звезды. Вдалеке мерцали огни какого-то кушка[98]. Мы проезжали мимо крохотных деревушек и придорожных харчевен. Поток машин тек по направлению к Куму[99]. Когда мы въехали на мост, нас обдало соленым речным ветерком, но я, сколько ни всматривался, так и не смог разглядеть в темноте водоем. Но вот из-за облака выглянула луна, и показался город Кум, слабо освещаемый тремя высокими фонарями.
Кум – город мертвецов, скорпионов, попрошаек и паломников. Наш автомобиль остановился у гаража. Всюду были бесконечные толпы. Мы с приятелем отправились во внутренний двор мавзолея. Все лавки были открыты, машины, гудя в клаксоны, подвозили пассажиров, люди сновали туда-сюда. Ахунды[100] с длинными шеями и аба[101] на плечах бродили, перебирая четки. На мейдане перед мавзолеем было не протолкнуться, слышались всевозможные говоры и наречия. В сахне целые группы женщин и детей лежали на могильных плитах. Памятуя знаменитых скорпионов Кума, я ускорил шаг и вышел из дверей мавзолея, провожаемый рожком плакальщиков.
Мы нашли наших попутчиков сидящими за столом в харчевне и присоединились к ним в ожидании ужина. У хозяина заведения был блестящий круглый лоб, окаймленный беспорядочными рыжими волосами. Одет он был в черную рубаху и черные шальвары, а на поясе болтался маленький подсумок, служивший ему кошельком. Наш арбаб разговорился, перечисляя все то, благодаря чему Кум, по его мнению, занимал первое место в конкурсе на худший из городов. Хозяин, родом из деревни близ Исфахана, подключился к дискуссии и поведал историю кумского сейида[102], который только и делал, что побирался, хотя на самом деле был богат. В ответ арбаб вскочил и щедрым жестом оплатил наш ужин.
В освещенном проходе перед лавкой лежали скатанные тростниковые циновки. Арбаб рассказал нам следующую историю: «Исфаханцы называют эти циновки „чекх“. Они приобрели популярность во времена Салмана аль-Фариси[103]. Когда он правил городом, он запретил закрывать на ночь двери лавок. Народ возмутился: „Но ведь воры все у нас украдут!“ Салман подозвал к себе пса, который обретался в меджлисе, шепнул ему что-то на ухо, и пес привел к Салману предводителя всех собак. Салман велел тому собрать собачью охрану, чтобы стерегла по ночам город и не позволяла ворам ничего стащить. Через некоторое время люди стали жаловаться, что собаки слюнявят их пищу. Тогда-то и стали использовать чекх, чтобы накрывать еду».
Как только мы уселись в машину, перед нами тут
