(я сдуру отдал их в музей Толстого).
После революции дед не сменил места службы, остался в той же должности и даже сохранил свою квартиру, в которой жил раньше. Она была огромной (комнат, наверное, шестнадцать), светлой, просторной. Он поселил туда всех своих родственников, и, таким образом, квартира осталась нашей. Я провел в доме деда первые шесть лет своей жизни — после эвакуации из Москвы (мы тогда добирались до Баку через Уфу, Туркмению, Красноводск — я был совсем маленький, но помню, как бомбили паром, на котором мы плыли, в памяти остались взрывы по воде).
Баку был замечательный многонациональный город на границе Востока и Запада, Азии и Европы. Там жили русские, армяне, евреи, греки, турки и… немного азербайджанцев. Мой отец Тимофей Павлович вырос в Баку, в школе учился в одном классе с будущим академиком Ландау, потом окончил архитектурный институт. И поехал в Москву, где поступил в Государственный техникум кинематографии. Почему? Наверное, потому, что тогда все бредили кино! А он хорошо рисовал, фотографировал… Его сокурсниками в техникуме были Борис Израилевич Волчек, Травин Константин Петрович (который потом стал главным тренером сборной Советского Союза по баскетболу, и благодаря ему я научился играть в баскетбол — даже играл за юношескую сборную Москвы).
…Дом деда (впрочем, как и большинство бакинских строений того времени) представлял собой причудливую смесь азиатского и европейского стилей. Помню бесконечно длинный стеклянный коридор, который выходил во двор. Там, возле двери, стояла огромная бочка с черной икрой и ложкой деревянной — для того, чтобы дети, пробегая, могли хватануть ложечку. И я так наелся черной икры в детстве, что с тех пор я ее не ем…
В нашей семье ходит ужасающая байка о том, что я… убил своего деда. Играл с ним и сильно стукнул его большой палкой по голове. На следующий день у него случился инсульт, и он умер. Несмотря на то, что мне было года два, я очень хорошо помню деда, помню, как его хоронили — белая крышка гроба в белом коридоре…
Ну, вот… А мать моя, Лидия Израилевна, из Киева. Ее дед, мой прадед, был купец первой гильдии — то есть был очень богат. Мне мог бы принадлежать в Киеве весь Подол. Огромный Гостиный двор на Подоле мог быть моим! А дедушка мой, Израиль Матвеевич, стал изобретателем. Отец называл его «еврей-тысячник» и добавлял: «На тысячу евреев — один дурак». В молодости он уехал из дома в Петербург учиться и уже там изобрел инкубатор, о чем даже есть документальное свидетельство. Потом, в первые годы советской власти, он работал в наших торгпредствах в Германии и Франции, хотя никогда не был ни большевиком, ни коммунистом! Поэтому моя мама фактически выросла за границей и с детства хорошо знала немецкий и французский языки.
С отцом моим она познакомилась все в том же ГТК, где училась на режиссерском факультете. Она стала режиссером научно-популярного кино и снимала в основном картины про достижения сельского хозяйства. Консультантом на ее фильмах был сам Никита Сергеевич Хрущев — тогда еще не Первый секретарь Политбюро.
Когда я был совсем маленький, мама постоянно брала меня с собой на съемки. Я уезжал с ней куда-нибудь в украинскую деревню, в колхоз, на все лето и там наслаждался сельской жизнью: участвовал в сборе урожая, на комбайне катался. Мне нравилось там жить: люди другие, отношения другие, деревенский образ жизни, еда из печки…
Мои родители никогда небыли членами партии. Они все понимали про советскую власть и… молчали — в доме имя Сталина не произносилось вообще. Никогда. У моего отца долгое время был вторым оператором Петр Николаевич Кузнецов, замечательная личность. Вот он антисоветчик был страшный, всегда говорил то, что думал! Он всю войну прошел артиллеристом, а потом свои ордена детям во дворе раздал. Он был мужем Нины Алисовой и отчимом Вадика Алисова, с которым мы знакомы лет с восьми, наверное. Помню, его мать устраивала новогодние елки для детей».
Вадим Алисов: «…Когда мне исполнилось лет шесть или семь, меня начали водить на Потылиху, в общежитие кинематографистов. У каждой семьи, жившей там, было по одной комнате, хотя семьи были большие (несмотря на войну и все сложности быта, детей было довольно много). Там я и познакомился с семьей Лебешевых. Мой отчим Петр Николаевич Кузнецов работал вместе с Тимофеем Павловичем Лебешевым, был его ассистентом. Он сыграл большую роль не только в моей жизни, но и в жизни Паши. Отчима все очень любили, звали просто Петей (а мы, дети, — дядей Петей) — он был небольшого роста, такой русский мужичок, очень остроумный, веселый и общительный, прекрасно разбирался в кулинарии и любил готовить разные необычные блюда, например, из китайской кухни — что по тем временам было большой редкостью. Мне кажется, любовь к приготовлению еды у Паши возникла от него. (Много лет спустя мы с Пашей частенько покупали в ресторане «Пекин» утиные яйца, которым полагалось храниться в извести, отчего их белок становился прозрачным, а желток — черным. Эти яйца, порезанные и политые китайским соевым соусом с добавлением чеснока, была тогда наша любимая с Пашей закуска.)
И хотя мы жили тогда не бог весть как, но благодаря Петру Николаевичу наш дом знали как гостеприимный и хлебосольный — отчим готовил стол, покупал вкуснейшие грузинские вина и даже коллекционные французские (которые тогда продавались по цене грузинских).
А под Новый год у нас устраивались вечера для детей. Тогда, в конце сороковых, традиция детских новогодних елок в Советском Союзе только начинала возрождаться — до того елки были запрещены. И вот наконец их разрешили, но игрушек еще не было. И Петр Николаевич из бумаги вырезал замечательные игрушки, которыми украшалась наша елка. У него была бумага под замшу, бумага под золото, серебряная бумага (фольга, которой сейчас сколько угодно, тогда для нас была настоящим чудом!). Потом эти игрушки бережно складывались в коробки до следующего года. И каждый год к ним стараниями отчима добавлялись новые.
На елку к нам обычно приходили Коля и Света Немоляевы, Боря Варламов, Эдик Трояновский, Саша Донской и Паша Лебешев с сестрой Мариной, которая тогда была совсем крошкой. Каждый из нас обязательно готовил какой-то «концертный номер»: танцевали, пели, читали стихи; Мы дружили всей компанией, никого особенно не выделяя, и с большим желанием участвовали в этих праздниках, выступали друг перед другом. Ели конфеты, рвали с елки мандарины — тогда это было большой редкостью (с тех пор Новый
