Борис Садовской - Морозные узоры: Стихотворения и письма

Упорно кукольный твой дом тобой достроен,
Но жив любовник-враг в объятиях живых,
А я стал куклой сам – и жизни недостоин
Забывший умереть жених.

Моя невеста спит в загадочной могиле,
Я в келье, как в гробу, ее взяла земля.
Нам вещие часы обоим смерть пробили
Двадцать седьмого февраля.

Но самовар поет так нежно об отпетом,
В старинном домике так радостно мечте,
И сладко сознавать себя живым поэтом,
Не изменившим красоте.

Твой стих напомнил мне упругую мимозу,
Я в нем созвучия родные узнаю.
Прими ж сухой листок и брось живую розу
На лиру ветхую мою.

Умчалась Муза самоварная
С ее холодным кипятком.
На сердце молодость угарная
Дымит последним угольком.

Как блудный сын на зов отеческий,
И я в одиннадцатый час
Вернулся к жизни человеческой,
А мертвый самовар угас.

И потускнел уюта бедного
Обманчиво-блестящий круг,
Когда на место друга медного
Явился настоящий друг.

Прости меня: виновен я!
Душа холодная моя
Оледенила грудь твою.
Ты полумертвую змею
Любовью в сердце приняла
И этой жертвы не снесла.

Но в строгой памяти моей
Ты расцветаешь всё нежней.
Едва небес вечерних ширь
На побледневший монастырь
Уронит розовый покров,
Я слышу в шелесте шагов
Твою походку: вот она.

Заря темнеет. Чуть видна
Могила дяди твоего.
На холм заброшенный его
Я положил твои цветы.
Прости меня. Прости и ты.

В черном саване царевна.
Сердце – мертвый уголек.
Отчего же взоры гневно
Обратились на восток?

Слышен голос птицы райской.
Зацвела весна в гробу.
Брови ласточкой китайской
Окрылатились на лбу.

Утихает ветер бурный
В блеске пламенной зари.
Сладко дрогнул рот пурпурный.
Говори же, говори.

«Никита Петрович Гиляров-Платонов
Тогда-то родился, скончался тогда-то».

Ни кроткой лампадки, ни благостных звонов.
Одно неизменно сиянье заката.
Пчела прозвенела над тихой могилой.
В траве одуванчик: живая лампадка.
Гляжу и тоскую о родине милой,
О бедной России, упавшей так гадко.

Вдруг слышу мольбы и глухие проклятья:
Пропившийся, хилый мальчишка-рабочий
К угасшей заре простирает объятья,
Грозит кулаком наступающей ночи.
И, бабьим, родным, вековечным приемом
Вцепившись в него, бормоча ему в ухо,
Пытается мать соблазнить его домом.
О чем ты хлопочешь и плачешь, старуха?
Давно у нас нет ни домов, ни законов,
Запрыгали звезды, и мир закачался.

«Никита Петрович Гиляров-Платонов
Родился тогда-то, тогда-то скончался».

Над крышами клубится дым.
То встанет облаком седым,
То пологом повиснет синим,
Стремясь к лазоревым пустыням,
К просторам вечно молодым.

И днем и ночью там и тут
Кончаем мы жестокий труд
И в бездну падаем покорно.
Так падают сухие зерна
И под землей рожденья ждут.

По силам свет загробный: тот
Блеск солнца, как орел, снесет,
Там звезд заискрится пучина.
Тому свеча, тому лучина.
А что тебе, безглазый крот?

Читать, раздумывать, мечтать,
Влюбляться, рифмами играть –
Всё это глупые привычки,
Часов и смыслов переклички,
Которых лучше бы не знать.

И снова плыл за клубом клуб,
А где-то падал новый труп,
И неожиданные смыслы
Всплывали, колыхались, висли
И таяли, как дым из труб.

Сжат холодный кулачок.
Образы и ризы.
Ты откуда, червячок?
Я от тети Лизы.

Наверху давно ушли,
Поп сидит за книжкой.
Ах, как сладок вздох земли
Над тяжелой крышкой!

Над усадьбой занесенною
Осторожная луна.
По сугробам дымкой сонною
Расплывается она.

Кто там ждет-переминается
У высокого крыльца,
За калиткой дожидается,
Не слыхать ли бубенца?

Кто на снег из окон полосы
Голубого света льет,
Для кого знакомым голосом
Домовой в трубе поет?

Над затихшими усадьбами
Сосчитать ли, сколько раз
Разрешалось время свадьбами
В заповедный этот час!

Пело счастьем, зрело силами,
А теперь в сугробах спит,
Только вьюга над могилами
Заливается-свистит.

Свалившись новогодним даром,
Как долго был ты для меня
Каким-то елочным гусаром
В дыму бенгальского огня.

И точно пряник ядовитый,
В уме ребяческом моем
Гусар, малиновый, расшитый,
Живым отсвечивал огнем.

Ушли года, забылись речи,
Морщины мне изрыли лоб,
На елке зачадили свечи,
И пряник превратился в гроб.