абсолютен. Я имел что-либо, что считал абсолютной ценностью, и ощущение радости при этом действительное. Затем потерял. Затем забыл и получил что-либо другое, и это считаю абсолютной ценностью, и снова доволен. Но это не абсолютная ценность, если может быть заменена другой. Тогда уже не захочешь никакой ценности, которая может быть заменена другой. Но я этого еще не понял и сейчас хочу одно: не потерять ценности, которая была у меня около 44 лет. Это была у меня первая ценность, первая и по времени. Временами мне казалось, что у меня есть и бóльшие. Я терял их и убеждался в их ничтожности. Уже давно я понял: во всяком случае, это абсолютная ценность, без которой в жизни не будет уже никакой радости. Господи, оставь мне ее.
По сравнению с тем, что будет, философы кажутся легкомысленными детьми, забавляющимися игрушками. Даже Кант и Платон. Как возможны всеобщие синтетические суждения? Но какое мне до них дело? Но и ответы на два других вопроса: что я должен делать и на что могу надеяться — легкомысленны. Только молиться, а если не дан этот дар, так же как и второй — дар слез, то ничего не остается. Но Кант как раз отвергал молитву.
Я не оставлю «Критерия», не оставлю «Логического трактата», но что бы ни было, даже в случае благоприятности, я никогда не забуду этих двух страшных дней, и каждый день перед сном ли, утром, днем или вечером я буду вспоминать их и то, что будет.
Даст ли мне радость «Формула Мира»? Нет, только суетное удовлетворение познанием. Но разделение времени на промежутки не освободит ли от страха? Нет, только средство забыть и получить новую радость. Пусть есть только одно мгновение. Но ведь это одно, которое не только одно, и то ощущение страха и ужаса, которые могут быть послезавтра, ведь они уже и сейчас в ожидании этого страха и ужаса. И пусть того мгновения не будет, так же как и вчерашнего, но ведь они уже есть в этом, которое сейчас. Ведь я же не утверждаю, что есть только это одно мгновение. Есть это мгновение, и другого нет, но одно это мгновение — не только одно. Первая реальность — это мгновение. Вторая — этот ограниченный промежуток времени. Но другой ограниченный промежуток времени уже не реальность, то есть не то, что есть. Для святого этот единственный реальный промежуток времени расширен: от рождения до смерти.
Категорический императив Канта, как и стоические добродетели, — это, может быть, только попытка утешить себя, новые радости после потерь, менее сильные, но более устойчивые. Но это ограничение промежутков. Но вот другое ограничение: довлеет дневи злоба его.
11 мая. Может, только теперь, впервые в жизни я подумал серьезно. Философия шла через меня, я не умел думать. И теперь серьезно думаю не о философии. Я не могу стать бесстрастным наблюдателем и, положив руку на плуг, не могу не оглядываться назад. Философ и бесстрастный наблюдатель если и боится смерти, то только своей. Страх смерти — это страх своей смерти.
Я боюсь другого мгновения. Значит, я не серьезно не верил в другое мгновение. На это можно возразить: не входит ли страх перед другим мгновением, которого нет и не будет, в это?
Расширение промежутка до всей жизни — серьезность и святость. Сужение до мгновения — серьезность, бесстрастие. И в том и в другом случае одно мгновение: мгновение — жизнь, мгновение — вот это. В первом случае остается место для жалости, для боли за других.
13 мая. Кант считал, что очистил место от теоретического разума для практического и, значит, для веры. Но его «вера в пределах чистого разума» очень жалкая. Но верил ли этот хитрейший из мистиков в свою веру в пределах чистого разума?
Эти три страшных дня как-то опустошили меня. Затем снова то. Его еще нет, но я чувствую, что оно близко. Или это оттого, что я один в комнате?
Сейчас я больше, чем раньше, боюсь быть один. Я боюсь то, оно приходит, когда я один. Потом я боюсь, что всегда всё может случиться.
29 мая. Продолжал бы я писать, если бы точно узнал, что через три месяца умру? Нет, я бы стал по-настоящему думать, и если бы сумел, то молиться. Может быть, молиться и значит по-настоящему думать. А всё остальное не по-настоящему.
5 августа. Записывание помогает думать. Записывание не помогает молиться. По-настоящему думать и молиться — одно и то же. Два способа думать: думать — обозначать, то есть думать словами. И потом есть другое думание — ноуменальное. Вчера я два часа думал — молился. Вначале я просил: повторил много раз три слова. Потом я перестал просить определенное и повторял много раз восемь слов. И здесь я заметил, что эти восемь слов были некоторым вещественным, реальным стержнем, вокруг которого мелькали обрывки мыслей-слов. Может быть, они были и интересны, но я отгонял их, потому что без слов было интереснее. Была мысль без слов и без знаков, ноуменальная. Затем, по мере того как мое напряжение ослабевало, мысли-слова начинали преобладать над ноуменальной мыслью, так что под конец я уже смог заметить и запомнить мысли-слова, одна из них то, о чем я сейчас пишу, то есть о ноуменальной мысли. Подобное этому было при гашише: самое сильное я не запомнил, оно шло без знаков, без наблюдателя и прошло. Я нашел нужное слово: наблюдатель. Когда я думаю словами, я наблюдаю свою мысль. В ноуменальном мышлении я одно с мыслью, наблюдателя нет. В мышлении словами, вообще знаками, то есть логическом, наблюдатель исчезает только в очевидности. В ноуменальном — его вообще нет, это сплошная очевидность. Но это не непроизвольное течение мыслей, не рассеяние.
Может быть, молитва — это не просьба, ведь Бог знает, что мне нужно, а понимание того, что мне надо. Может быть, когда я молюсь, то начинаю понимать, что мне нужно из желаемого, ведь осуществляется по молитве тоже не всё и не так, как просил, но так, как надо. В молитве я понимаю то, что осуществится, и когда пойму, то и хочу. Когда говорят: осуществилось по молитве, это верно, но осуществилось по молитве понимание того, что осуществилось. Что значит: его молитва доходчива? Как осуществляется по молитве других моя нужда? Должно быть, так же: другой понимает за меня и дает понять мне. Может, даже не непосредственно словами. Но, впрочем, я
