она станет материей для второй формы? Или место души не постоянное, душа и есть реализация материи и также моя душа, и когда она станет материей для второй формы, то есть примет тело Христово, моя же душа станет второй формой — ничто Бога? Но дальше ей уж некуда, Богом не станет, но будет Его материей — ничто Бога, под Богом. Это покой души.
Если мы говорим: покой души, то понимаем так, что душа успокоилась, и это было однажды и прошло, и наступил покой. Успокоения мы не боимся и иногда кажется даже высшим наслаждением, но покой пугает однообразием и отсутствием сейчас или однажды. Но это у нас так, а там, может быть, вечное мгновение — вечное успокоение. Там, может, не надо говорить мгновению: остановись, оно остановилось, но не стало длительностью, а всегда ново. Подобно этому имеем редко и сейчас, когда говорим: несколько часов прошли как мгновение, или в творчестве.
12 марта. Как будто звучит во мне некоторая гармония, не от меня, но от Бога, я только прислушиваюсь к ней. Я пытаюсь уловить ее и передать формулой. Формула — это как знаки нот. Кто знает ноты, услышит и музыку. Соразмерность частей и небольшая погрешность, я хотел бы сказать: гармония сфер.
13 марта. Есть некоторое созвучие в трех формах — гармония сфер и погрешность в созвучии — душа.
16 марта. Всё время живу в страхе игнавии.
2 апреля. Раз я сказал Л., что нормальный человек не верит в смерть и живет так, как будто никогда не умрет. Но до войны у меня не было этого ощущения. Затем, когда у всех это ощущение нарушилось вследствие войны, у меня оно вдруг появилось. Но, может, это было другое. Я не перестал верить в смерть, но поверил в бессмертие, реально ощутил: «Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые» (!). И у Пушкина: «Всё, всё, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья — Бессмертья, может быть, залог» (!). Теперь же снова ощущаю смерть как близкое, и настолько, что кажется: зачем кончать мои вещи, да и успею ли? Раз, еще до войны, у меня болели зубы. И на какое-то мгновение реально представилось: стоит ли лечить, когда всё равно скоро после этого умирать.
Вообще здесь есть три вещи:
1. Неопределенность моего положения в силу особенных условий. Нормально человек имеет работу, и внутренние и внешние побуждения к ней объединены. У меня же есть только внутренние. Внешней жизни почти нет, кроме всевозможных опасений, страхов и тяжелой работы. Настоящая же работа не имеет внешних побуждений. Поэтому расстояние до смерти сократилось: между настоящим и смертью ничего не вижу, нет ни надежд, ни перспектив. Расстояние кажется короче, если оно не заполнено другими предметами. Но что же здесь плохого? Не есть ли это: зажечь беду вокруг себя?
2. Положим, не будет особенных условий. Но тогда будет меньше тяжелого труда, меньше неприятностей, но останутся те же страхи и опасения. Но когда станет меньше неприятностей и даже появится приятное, не станет ли ближе смерть? Ведь освободившемуся от суеты и мелочей что же останется, как не она? Не уменьшится ли дистанция между мной и ею? Если сейчас нет ощущения долговечности вследствие незаполненности расстояния между мною и смертью, то тогда, освобожденный от мелочей, что́ я буду делать, ведь ничто другое уже не увлечет. Тогда-то и будет: зажечь беду вокруг себя.
Вера в бессмертие, то есть ощущение, касание бессмертия. Придет ли снова от роковых минут, от беды вокруг себя или от чего другого, но поскорее бы, а то будет поздно.
3 апреля. Есть некоторые события, которые помнишь и 10, и 20 лет спустя и будешь помнить до самой смерти, и они настолько омерзительны, что кажется, будь я Богом, не создал бы я мир, в котором возможна хоть одна такая мерзость. И если воспоминание об этом событии придет перед самой смертью, то как страшно будет умирать, даже если и не я виновник его. И может быть, если воспоминание о нем не придет, то сопровождающее его ощущение придет, и может, это и есть страх смерти.
16 апреля. Может быть, бессмертие получит тот, кто поверит в него, то есть ощутит или коснется его еще здесь.
17 апреля. Можно пренебрегать и презирать (Т.). Мне кажется всё же правильным пренебрегать, а не презирать. Презирать, значит, ставить себя в некоторое отношение к презираемому, то есть унижать себя. Я не презираю муху, которая надоедает мне, но если нет возможности избавиться от нее, то пренебрегаю ею. Но отдать всю свою жизнь на борьбу с мухой — унизительно, лучше научиться пренебрегать ею. Можно опускаться мудро и не мудро. Валя, ограничившись малым, опустилась мудро. Да это я и не называю опускаться. Но если бы я, бросив философию, стал много работать, чтобы жить, как говорят, по-человечески, то это и значило бы опускаться, причем не мудро.
10 мая. У меня-то ничего нет, во всяком случае в том, что предполагалось, но теперь другое, более страшное, и если подтвердится, то это уже беда вокруг себя и в самой страшной форме. В связи с этим подумал, что одно из условий святости: ничего не забывать. Самое страшное не в том, чтобы отказаться от соблазнов, а в том, чтобы всё помнить: и то, что было, и то, что будет. По-настоящему всегда помнить: хорошее, что было и прошло; близких, которых нет; плохое, что сделал и чего стыдился, — это уже путь к святости, после этого не захочется ничего и того, что здесь, у нас. Затем то, что будет: смерть. И если этого не забывать, то с жизнью покончено. Но не дает ли святость радости?
Это уже потом, после самых больших страхов и ужасов, но пока их не перешел, даже непонятно, какая еще может быть радость и может ли вообще быть?
В жизни так: идут радости, затем потери, затем снова радости и снова потери, и если во время потери не сосредоточишься на том, что потерял, и не запомнишь навсегда, то снова что-нибудь получишь. Но на какой-то потере сосредоточишься, и запомнишь, и не пожелаешь новой радости. Это значит: уже умудрен, готов. Как будто Бог дает мне радости только для того, чтобы я потерял их, чтобы понял их тщету и ничтожность. Ничтожность их не в самом ощущении радости, это действительно, но в том, что предмет земных радостей не
