также адресованное Кохановскому: «Васечек! Дорогой! Сука я!
Гадюка я! Падлюка я!»33.
Теперь проследим общие мотивы в «Двух судьбах» и «Грусть моя, тоска моя».
Если в последней песне лирический герой «шел», «брел» и «наступал», то в первой — плыл на лодке (для сравнения — в «Погоне» он ехал на лошадях, «правил лесом») — используются разные метафоры продвижения по жизненному пути.
В ранней песне герой до появления Кривой и Нелегкой наслаждался, а в поздней он говорит: «Чувствую — дышу и хорошею». Такое же настроение у него было в черновиках «Песни о Судьбе»: «А я веселею — / Шучу, хохочу. / Живу, как умею, / Пою, что хочу» (АР-17-130). Приведем еще несколько цитат с аналогичным мотивом: «Мне хорошо, мне хочется смеяться» /1; 106/, «Мне славно жить в стране, / Во рву, на самом дне, / В приятной тишине. <.. > Но мне хорошо…» /5; 98/, «Волки мы! Хороша наша волчая жизнь» /5; 213/. Сюда примыкает мотив безудержного смеха: «Я просто давлюсь от веселого смеха» («Проделав брешь затишье…», 1972; АР-2-105), «Я смеюсь, умираю от смеха» («Не волнуйтесь!», 1970), «Вы втихаря хихикали, / А я давно вовсю» («Общаюсь с тишиной я…», 1980).
В «Двух судьбах» внезапно появляется Нелегкая, а в песне «Грусть моя, тоска моя» — соответственно, грусть-тоска, ставшая судьбой лирического героя: «Ломит, тварь, по пням-кореньям / тяжкой поступьюЗ4. <.. > А заносит ведь туда же, / тварь нелегкая!» = «Грусть моя, тоска моя — чахоточная тварь».
Чахоточной же грусть-тоска названа потому, что еще раньше лирический герой размышлял: «То ли взять да помереть / От туберкулезу» («То ли — в избу и запеть…», 1968), «Я от себя бежал, как от чахотки» («Я уехал в Магадан», 1968). Да и в раннем стихотворении «Эх, поедем мы с Васей в Италию» (1955) он мечтал: «Мы поедем в Италию с Васей — / Я там вылечу туберкулез»[2459] [2460]. Этот же мотив встречается в черновиках «Оловянных солдатиков» (1969): «Будет физика и математика, / Почести, долги, туберкулез» (АР-7-58). А в исполнявшейся Высоцким песне «Я сын подпольного рабочего партийца» герой говорит о своем отце: «.Туберкулез его в могилу уложил». Сравним еще в некоторых произведениях: «Знать бы всё — до конца бы и сразу б — / Про измену, тюрьму и рачок» (1975), «И утонул иль рак его настиг» («По речке жизни плавал честный Грека…», 1977), «Он всё латынью выводил / Про канцер вместе с комой — / С тех пор, когда я геном был / Совместно с хромосомой» («Ошибка вышла», 1976; АР-11-6336), «От дыма что? — Саркома лишь» («Баллада о маленьком человеке», 1973 /4; 360/), «Ну что же такого — мучает саркома?!» («Подумаешь — с женой не очень ладно!», 1969),
Наблюдаются переклички и с «Песней о Судьбе». Если здесь судьба «сзади прыгнув на меня, схватила за кадык», то в песне «Грусть моя, тоска моя» эта самая грусть-тоска «изловчась, мне прыгнула на шею».
А до появления грусти-тоски-судьбы или когда лирическому герою удавалось от нее избавиться, он чувствовал себя свободным: «Сам вою, сам лаю, / Когда пожелаю, о чем захочу» (1976) = «Сам себе судья, хозяин-барин» (1980).
Кстати, в черновиках «Песни о Судьбе» вновь используется прием персонификации судьбы в образе женщины: «Я стал из деликатности подпаивать фортуну — / Она, почти как женщина, слабеет от вина» (АР-17-130). И здесь же наблюдаются неожиданные сходства с наброском 1970 года, в котором речь шла о холере: «Не будь такой послушный и воспитанный я, — / Клянусь, я б просто стал ей кавалером: / Была розовощекая, упитанная, / Такая симпатичная холера!» = «Я стал из деликатности подпаивать фортуну» (основная редакция: «И стал я по возможности подкармливать фортуну») («послушный и воспитанный я» = «я стал из деликатности»; «упитанная… холера» = «подкармливать фортуну»). Как видим, холера описывается точно так же, как судьба (фортуна), из чего следует их тождество.
Лирический герой говорит: «Кто с холерой не в ладах — / Тот и чахнет на глазах», — в чем он и сам убедится в «Песне о Судьбе»: «Морока мне с нею — / Я оком грустнею, / Я ликом тускнею / И чревом урчу, / Нутром коченею, / А горлом немею».
Однако если с холерой (судьбой) обойтись, как с женщиной («Но жена всегда в бегах, / Как холера в сапогах»), то ситуация сразу изменится: «Клянусь, я б просто стал ей кавалером <.. > А кто с холерою в ладах — / Не испытывает страх» = «В обни-мочку с нею, / Люблю и лелею» (АР-17-130).
Одновременно с наброском «Не будь такой послушный и воспитанный я…» была написана «полноценная» песня о холере, в черновиках которой лирический герой говорит: «Нам наплевать на этот карантин, / Мы в карантине просидим и годы! <…> И я холеру даже пожалел, / Ведь ей, бедняге, некуда деваться!» /2; 543 — 544/, -так же как и в «Песне о Судьбе»: «Я зарекался столько раз, что на Судьбу я плюну. / Но жаль ее, голодную, — ласкается, дрожит. / Я стал тогда из жалости подкармливать Фортуну…» /5; 104/. Эта жалость выражается в следующих характеристиках: «Одной несчастной, бедненькой холере» = «За мною пес — Судьба моя, беспомощна, больна». Поэтому обе героини наделяются одинаковым эпитетом: «Ее я встретил бледную, как смерть» /2; 277/ = «.. Что и Судьба попятится, испуганна, бледна» /5; 105/.
В качестве предшественницы «Песни о Судьбе» можно рассматривать еще одну песню 1970 года. И это, как ни странно, «Прыгун в высоту», у которого имеется вариант названия: «О прыжках и гримасах судьбы»31, — напоминающий черновик «Песни о Судьбе»: «Куражилась, меняла лики, обернулась роком / И, сзади прыгнув на меня, схватила за кадык» (АР-17-130).
Интересно, что в черновиках этой песни и стихотворения «В забавах ратных целый век…» (1975) лирический герой предстает в образе супермена, которому не страшен ни бог, ни черт: «Бывают дни я голову в такое пекло всуну, / Что и Судьба попятится: изыди, сатана!» /5; 427/ = «И был ему сам черт не брат, / Судьба к нему жестока» /5; 315/. А в основной редакции «Песни о Судьбе» встречается строка: «Что и Судьба попятится, испуганна, бледна». - явно напоминающая черновик того же стихотворения: «И он не раз судьбу смущал» /5; 315/.
Что же касается песни «Грусть моя, тоска моя», в которой тоска, ставшая судьбой лирического героя, представлена в
