Нинка с Васюткой. Я помогла им одеться и стала убирать с полу постель. Галка взяла полуоблезлый березовый веник, намочила его в ручье и начала подметать пол. Все работали молча. И ели молча. До этой поры я не знала, что можно сидеть за столом и не хотеть есть. А тут вот не хотела. Да и все, не считая малых, ели вяло, неохотно и скоро вылезли из-за стола. Антон оделся и ушел. Галка стала мыть посуду Мы с Ленькой носили воду, чистили картошку, крошили хлеб да рубили крапиву курицам. Пока были заняты, было легче. Но вот дела кончились. Что еще делать, не знали: работу нам всегда находила мать. Ольга хозяйничала на кухне и нас помогать не звала.
Мы оделись и отправились на улицу. Солнце греет весело, а играть неохота. Послонялись мы по ограде и уселись на бревна под навесом, возле стайки. Васютка убежал на свое любимое место: уселся на рельсу и стал поколачивать камешком по шпалам. С Васюткой просто беда: как вырвется — так на линию, шпалы подбивать. И кто бы ни спросил у него, кем он работать станет, когда вырастет, Васютка бойко отвечал, что будет подбивать шпалы.
Как-то мы сразу четверо заболели корью. Я, Ленька и Галка лежали в лежку, а Васютка переносил корь на ногах. Мы лежали, присмотреть за ним некому, мать и так с ног сбилась. Приходит Манефа Павловна, приносит Васютку на руках и говорит:
— Архиповна! Ваш ведь ребенок на линии? Сидит в одной рубашонке, а сам весь как ошпаренный. Поколачивает камешком по шпалам…
Ничего, обошлось, и осложнения не было.
Только мы уселись под навесом, явились Лизка с Танькой. Лизка удивилась, что мы такие смирненькие сидим.
— Попало?
— Не-е, — тихо отозвалась я и наклонила голову.
— А че тогда сидите тут?
— Так.
— У нас папку буферами раздавило, и он теперь в больнице, может, даже помрет, — сообщила Галка.
Ленька со злостью так толкнул Галку в бок, что она еле удержалась на бревне, поднялся, засунул руки в карманы и пошел из ограды.
— Это правда? — подсела ко мне Лизка.
Я потрясла головой и будто вытряхнула из глаз слезы. Они горохом покатились по щекам, глухо падали на подол платья и расплывались на нем дождевыми каплями. Галка с Танькой пошептались, пошептались, потом Танька достала из кармана скакалку, девчонки вышли на середину ограды и стали прыгать через веревку по очереди. А мы сидели. Лизка ни о чем не расспрашивала, не уговаривала, она и так все понимала — и я была ей за это очень благодарна.
— Была бы земляника, набрали бы… — вздохнула Лизка. — Серафиму вон тогда сразу полегчало…
Я опять потрясла головой.
— Вы ходили к нему?
Я кивнула и, уже не в силах сдерживаться дальше, заревела в голос. Не удержалась и Лизка.
Когда мы с Лизкой немного успокоились, взяли у нас в чулане пустую бутылку, вымыли, налили из кринки молока, выбрались через огород к линии и тайком от девчонок отправились к отцу в больницу.
Как и в тот раз, мы опять долго сидели на скамейке возле больничного крыльца. Лизка не вытерпела, залезла на выступ фундамента и стала пробираться вдоль стены от окна к окну. Заглянет в окно — и дальше. Вот она прильнула к стеклу, замерла на минуту и только собралась мне помахать, как сорвалась с выступа. Она быстро вскочила, отряхнула платье и, прихрамывая, подошла ко мне:
— Вот, в этом… Архиповну видно, а его нет. Может, как следует присмотреться, так и увидела бы. — Она поплевала на ободранное колено. — Давай я тебя подсажу.
Я вскарабкалась Лизке на спину, но до окна дотянуться не могла. Тогда Лизка отправилась искать лестницу или доску какую.
А я зажала бутылку в руках и остановилась перед окном.
— Папа! Па-ап! Ты только не умирай! Ты только не умирай! Пожалуйста, не умира-а-ай!.. — Я не услышала, как и когда появилась мать. Она взяла у меня из рук бутылку с молоком и, как маленькую, повела за руку куда-то. Накинула на меня большой заношенный халат, и мы пошли по длинному коридору. Оказались в большой светлой палате.
Отец лежал в углу, повернув лицо к стене. Мать осторожно поправила на нем одеяло, села на край стула возле кровати и меня посадила рядом. Она не спрашивала, зачем я пришла и почему одна. Не спрашивала, как там, дома. И не плакала, только руки ее тряслись да грудь, видно, распирало горем, и потому она при каждом вздохе чуть слышно стонала.
Я только успела рассмотреть отцовское ухо с наполовину отболевшей после ознобления мочкой, худую морщинистую шею и нос с горбинкой. Дольше смотреть уже не могла: меня душили слезы. Я дотронулась до одеяла в том месте, где острым углом выступала согнутая в локте рука отца, и заплакала.
Мать притиснула меня к себе, молча просила успокоиться. В палате появилась сестра, посмотрела в наш угол. Мать опять со стоном вздохнула и легонько подтолкнула меня в спину…
Ни Ольги, ни Антона дома не было. Васютка в отцовской фуражке с молоточками над козырьком расхаживал по избе. Фуражка то и дело съезжала ему на уши, на глаза. Он приподнимал ее, делал сердитую рожицу и пугал Нинку. Та визжала, ужималась и пряталась от братишки. Горе пока их не касалось.
Ленька сидел на отцовской седухе, перебирал обувь, принесенную в починку, валяную обрезь, сматывал дратвы, собирал в банку рассыпанные шпильки. Я поглядела на Леньку, и у меня что-то дрогнуло внутри. Мне показалось, будто Ленька собирается вместо отца подшивать валенки. Но разве он сможет? Стельки прошьет, дратвы сделает, а дальше?.. Как же мы жить будем, если отец долго пролежит? А если… Я не смогла думать об этом дальше, выбежала из избы.
Сначала шла к станции и все думала: сколько же мы верст с отцом прошли по этим шпалам, по этой линии! Если ему выпадало работать в первую смену, мы всегда утрами ходили вместе: я в школу, он на работу. Я впереди, отец за мной. Ребята норовили еще маленько поспать или просто поваляться в теплой постели, а после всю дорогу неслись бегом и еле поспевали к звонку.
Идет отец, покашливает, цигаркой попыхивает и меня подбадривает:
— Ничего, что рано прибежишь. Если, дак у Ивановны побудешь, пока школу откроют. — Ивановна, школьная сторожиха, тоже приносила отцу обувь в починку. — Конечно, и тебе бы поспать еще маленько можно. Ребята спят, поди. Ну да ничего. Опоздаешь — хуже. Я
