Как-то раз за обедом я стал с похвалой говорить о плавательном бассейне у Речного вокзала на канале Москва – Волга. Мне было известно, что он существовал уже не меньше двух лет, но еще ни один сотрудник посольства фашистской Германии и никто из немецких журналистов не отважился побывать в этом чудесном, хорошо оборудованном, открытом для всех бассейне, как и ни в каком-либо другом. Поэтому я перед поездкой туда ради осторожности спросил генерала Кёстринга, возле которого стоял Хильгер, нет ли каких-либо причин, по которым нам следовало бы избегать посещения упомянутого открытого плавательного бассейна. Причем я выразил сожаление, что, будучи сотрудником посольства в Москве, не могу ходить в городской плавательный бассейн. Кёстринг грубо ответил: «Что ж, сходите. Но не один. До сих пор это у нас не было принято. Попытайтесь, а после расскажете нам, как там все было!»
Поскольку никто из сотрудников фашистского посольства так и не отважился пойти в «большевистский» бассейн в Москве, я направился туда в первый раз с одним из немецких журналистов, а на следующий день – со своей женой Шарлоттой, которая тогда как раз гостила у меня в Москве. И вот потом за обедом в посольстве я подробно рассказал о красивом и удобном спортивном сооружении. Дорожки для плавания там были разграничены деревянными поплавками, к воде проложены сходни, имелись вышка и мостки для прыжков в воду. Плавательный бассейн находился на сильно расширенном участке канала Москва – Волга, рядом с московским Речным вокзалом, откуда отправлялись пароходы в дальние рейсы по стране – до Ладожского озера и Белого моря на севере и к устью Волги у Каспийского моря на юге. Плавательный бассейн составлял лишь часть большого спортивного комплекса. Раздевалка и гардероб, закусочная и буфет, оборудованные очень практично и целесообразно, располагались на берегу. На спортивных площадках были установлены различные снаряды, имелись беговая дорожка, а также зеленая лужайка для любителей загорать и еще многое другое, что требуется для массового спорта.
«Стреляные зайцы» – что касалось Москвы – из посольства фашистской Германии слушали мой рассказ с явным неодобрением и удивлением. «А если бы к вам там пристали большевики? – спросил меня какой-то секретарь посольства. – Ведь люди сразу же догадались, что вы – иностранец!» Я ответил, что иностранец в плавках ничем не отличается от москвича. И почему, собственно, кто-то должен ко мне приставать, если я сам никого не задираю? Служащие бассейна и все другие, кто там был, относились ко мне так же вежливо, как и я к ним. Моей жене, упомянутому журналисту и мне очень понравилось посещение этого очень привлекательного спортивного комплекса, и мы намерены бывать там и впредь.
Как уже отмечалось, затхлая атмосфера в посольстве фашистской Германии в Москве характеризовалась недоверием, враждебностью к коммунизму, ограниченностью и самоизоляцией от окружающего мира, где кипела жизнь, где в противоречиях, а порой и в муках строился социалистический мир. Я пытался постепенно, шаг за шагом ослабить и устранить предвзятость, которая мешала этим людям пользоваться собственным рассудком, самостоятельно наблюдать и думать.
Тогда в Москве я воочию убедился, сколь губительно действует даже на более или менее образованных, разумных и нормальных людей настойчивая, длящаяся десятилетиями антикоммунистическая, клеветническая пропаганда. Это в такой же мере относилось и ко многим дипломатам и служащим представительств других капиталистических стран. Сотрудники посольства фашистской Германии находились в Москве не один год. У них были глаза и уши, чтобы самим ознакомиться с окружающей действительностью, с жизнью Советского Союза. Но, охваченные проникнутой ненавистью предвзятостью эксплуататорских классов, они замкнулись в своем нереальном мирке дипломатической самоудовлетворенности. Уверовав в формулу «не может быть того, чего не должно быть», они просто не видели реальностей бурно развивавшегося окружавшего их мира социализма.
16 ноября 1940 года мне запомнилось особенно хорошо. Зябко поеживаясь, я с несколькими другими сотрудниками германского посольства стоял поздним вечером 15 ноября на перроне Белорусского вокзала. Мы ожидали прибытия специального поезда, в котором возвращалась в Москву советская правительственная делегация после завершения переговоров в Берлине с Гитлером и Риббентропом.
Эту высокую официальную делегацию возглавлял Председатель Совета Народных Комиссаров СССР, народный комиссар иностранных дел В.М.Молотов. К поезду был прицеплен вагон, в котором ехали посол фон дер Шуленбург и советник посольства Хильгер. Им было приказано сопровождать советскую делегацию в Берлин. Для ее встречи мы и прибыли на вокзал.
На перроне собралось много высокопоставленных советских руководителей и военных. Был выстроен военный оркестр. Чувствовалось, что люди хотели узнать, как прошли и чем кончились переговоры в Берлине, состоявшиеся там по приглашению германской стороны. Советское правительство сочло целесообразным принять это приглашение, чтобы узнать дальнейшие планы и намерения берлинского правительства. Отклонение приглашения могло бы еще более осложнить и без того напряженные отношения между Москвой и Берлином.
Когда поезд в 12 часов ночи остановился у перрона, военный оркестр заиграл «Интернационал», который тогда являлся государственным гимном Советского Союза. Поскольку 16 ноября 1940 года мне как раз исполнилось 33 года, я мысленно с удовлетворением отнес исполнение советским военным оркестром гимна международного рабочего движения и к собственной персоне, к своему дню рождения. Находясь на подпольной работе в Москве, коммунист и участник антифашистской борьбы, я стоял на Белорусском вокзале в одном ряду с сотрудниками посольства фашистской Германии и слушал «Интернационал». Восприняв в душе это исполнение гимна и как приветствие по случаю моего дня рождения, я пришел в радостное настроение.
Это заметил даже мой шеф Хильгер, который, как и посол, пребывал явно не в лучшем расположении духа. «Вы что-то очень веселы», – раздраженно заметил он, когда мы пожимали друг другу руки. После обычных приветствий я сказал ему, что, несмотря на поздний час, все же намереваюсь отметить свой день рождения и, кроме того, надеюсь, что он привез из Берлина добрые вести. В ответ он шепнул мне, что о добрых вестях говорить, к сожалению, не приходится. В ближайшие дни, продолжал он, мы побеседуем на эту тему. Потом его и посла окружили советские представители. Я смог встретиться с ним лишь через два-три дня.
