издание и выпускается, как уведомлял его Клаус, под патронатом Андре Жида, Олдоса Хаксли и Генриха Манна, «литературным журналом» его вряд ли можно назвать. Номер открывается статьей его брата Генриха под ироничным, как мнится автору, заглавием «Нравственное воспитание на стезях немецкого подъема», где объявлена (и на протяжении многих страниц уже открыто ведется) война c новыми нацистскими властителями. «Клаус, взяв в первый номер статью Генриха, — вынужден констатировать отец, — сыграл с нами злую шутку».
Статья Генриха Манна показывает, что после прихода нацистов к власти «преклонение перед насилием» и «упоение чужими страданиями» возведены в Германии в ранг новых идеалов. «Никогда еще подобная лавина лжи не обрушивалась на целую нацию», — сказано в статье, и далее: «У Геринга, неутомимого в том числе и в опиумном раже, лишь для одного всегда находится время: отдавать распоряжения о новых и новых смертных казнях». Вообще-то говорить о злой шутке отец не вправе, ведь Клаус еще в августовском письме предусмотрительно и весьма настоятельно его об этой статье предупреждал, он-то предчувствовал, что статья многими будет воспринята совсем не просто. Но предостережения Волшебник, видимо, пропустил мимо ушей — либо ему не очень хочется сейчас о них вспоминать. А в итоге прискорбные дебаты насчет того, где издавать осенью первый том романа об Иосифе, разгораются между Томасом Манном, его сыном Клаусом и Готфридом Берманом Фишером самым неблагоприятным образом.
Еще 25 августа отец действительно заявил издателю, почему считает публикацию своей книги в Германии, раз уж автор лишен возможности туда вернуться, совершенно бессмысленной, — то есть в точности так, как он и уведомил сына. И, полагает он далее, лучше сразу же издать книгу у Керидо, то есть за границей, тогда как при издании внутри страны книге грозит большая «опасность подвергнуться шельмованию, поношению и публичному изничтожению». Так что, пожалуйста, пусть уж Берман Фишер в последний миг круто развернется, поскольку — пишет Томас Манн в конце, «полагаю, вам лишь этого толчка с моей стороны недоставало, чтобы прийти к решению, которое я могу считать единственно верным». После чего Томас даже поручает Кате начать переговоры с Керидо.
Но Готфрид Берман Фишер не зря по профессии хирург, он не позволит в ходе операции выводить себя из душевного равновесия подобными осложнениями. Два дня спустя он в декларативном тоне уведомляет Томаса Манна, что, разумеется, всё остается в рамках принятых ранее решений, то есть, что первый том «Иосифа и его братьев» выйдет в свет в октябре в Берлине под эгидой издательства S. Fischer. «Все доводы против мы и сами уже взвешивали и обдумывали», но они, мол, несостоятельны. Кроме того, и с американским издательством Knopf всё давно обговорено, они также выпускают первый том этой осенью и к тому же — тонкий намек на толстые обстоятельства — перевели за это немалые авансовые платежи.
Не говоря уж о том, деловито продолжает Берман Фишер, что книги Томаса Манна пользуются в рейхе прямо-таки небывалым спросом. Вот, к примеру, уважаемый господин Манн, цифры сбыта за последнюю неделю августа: «Будденброков» продано 362 экземпляра, «Тонио Крёгера» — 124, «Волшебной горы» — 17.
И как же поступит Томас Манн, колеблемый то туда, то сюда, между детьми с одной и издательством с другой стороны, когда ему приходит такой вот решительный ответ из Берлина, приправленный к тому же американскими авансами и цифрами немецкого сбыта?
Он напишет вот что: «Хорошо, в таком случае больше не буду доставлять вам затруднений, буду молчать, предоставив событиям развиваться по вашему усмотрению».
В дневнике значится только: «Письма: от Бермана, который отклоняет аргументы моего срочного письма и держится за издание тома».
Берман Фишер, видимо, точно распознал, где нащупать слабину у самого важного своего автора: «Этим вы сами совершите окончательный шаг, которого вам не простят и который сделает совершенно невозможным пока что, вероятно, всё еще возможное, хотя и промежуточное решение (налог на бегство из рейха)». И добавляет вот что: «Всё ваше творчество ввиду такого шага одним махом окажется тут под запретом».
Да, вот оно, «всё творчество» — именно это волнует Томаса Манна, как ничто больше, его творчество и его читатели, он не даст разрушить этот симбиоз, для него нет ничего важнее.
В новом своем попятном маневре от начала сентября он не признается ни Клаусу, ни Эрике. Те всё еще полагают, будто окончательно убедили своего «нуждающегося в опеке» родителя.
Между тем, как только выходит в свет первый номер журнала Die Sammlung, Берман Фишер посылает близкого своего приятеля, тайного советника Самюэля Зенгера, светского, элегантного пожилого господина, с 1908 по 1919 год издателя газеты Neue Rundschau, с особой миссией прямо в Санари.
Утром 6 сентября, едва Томас Манн отправился на пляж, где он «понемногу упражняется в плавании», как прибывший ночным поездом тайный советник уже сидит на террасе и угощается поданным Катей кофе. И вид у изысканного пожилого господина весьма невеселый. Так что когда Томас Манн возвращается, Зенгер после краткого приветствия без долгих присловий объясняет ему весь драматизм создавшегося положения. Из-за полемической статьи Генриха Манна весь первый номер журнала Die Sammlung расценивается в Берлине как антигосударственная, враждебная акция. А то, что в этом же номере среди будущих авторов фигурирует имя Томаса Манна, несомненно и безусловно «ставит под угрозу том „Былое Иакова“, да и само издательство Fischer способно потрясти до самых основ».
Когда Томас Манн оказывается под таким давлением (сдобренным к тому же посулом, что на «Былое Иакова» поступило уже очень много предварительных заказов), он действует без промедления — то есть тотчас же отсылает Берману телеграмму: «Вынужден подтвердить, что характер первого номера Sammlung не отвечает изначально заявленной программе».
Едва сие улажено, как седенький почтальон с бородкой уже снова взбирается на холм Коллин — теперь с телеграммой от Эрики: она нашла дом в Цюрихе! Очень просторный, удобный, красивый.
Таковы судьбоносные, имеющие последствия в будущем, события 6 сентября на вилле La Tranquille в Санари-сюр-Мер.
На следующий день Томас Манн садится за письменный стол и, приступив к третьему тому романа, «Иосиф в Египте», выводит на бумаге вопрос Иосифа, выдающий и его, Томаса Манна, растерянность:
— Куда вы меня ведете?[90]
Вскоре после этого Йозеф Рот напишет Стефану Цвейгу: «Томас Манн просто наивен. У него счастливый дар: писать он умеет лучше, чем думать». *
В отличие от мужа, Катя очень переживает, что Томас вынужден публично отмежеваться от Клауса. И, разумеется, именно ей приходится по телефону уведомить сына об отцовском решении. У мужа на такое никогда не хватает духу, причем как раз Клаусу он вообще в глаза посмотреть боится, не то что поговорить по душам.
И Катя, едва закончив печальный разговор с Клаусом, уже предвидит, в какую ярость приведет эта новость ее прямодушную Эри. А тут еще конфискация виллы на Пошингерштрассе, стотысячный налог на бегство из рейха, слишком много всего сразу навалилось. Уже на следующий день у нее начнется жар, и она на много дней сляжет с сильными болями в спине — непомерно тяжкий груз лег на ее плечи.
*
Томаса Манна тем временем больше всего занимает вопрос, верно ли выбран Цюрих в качестве их следующего местопребывания. Может, всё-таки Ницца, в конце концов, ее и Генрих всячески рекомендует, и присланный издательством господин Зенгер расхваливал? Варианты он готов обсуждать часами, сперва у постели больной Кати, а потом и за столом. И всё же, невзирая на всю соблазнительную мягкость французских вечеров, его тянет к немецкоязычному повседневному быту, а значит — в Швейцарию.
*
В противоборстве с Лили Оффенштадт, «приближенной секретаршей» мужа, Беатриса Цвейг всё-таки взяла верх. В начале сентября Лили приняла решение уехать из Санари и выйти в Берлине замуж за Ханса Лойхтера, дабы сохранить семейный покой четы Цвейг: «для нас уже слишком поздно», — так она напишет Цвейгу, «с глубокой болью».
Арнольда этот шаг повергает в «горечь», как он напишет,
