на новую квартиру на Максимилианcплац, где идет ремонт и повсюду стоят бесчисленные ящики. Или, по словам Хедвиг: «...необозримый, совершенно безнадежный свинарник». Уже вскоре она превратит его в великолепную квартиру — а как иначе, если нацистские бульдозеры ждут не дождутся команды в считаные дни сровнять дворец на Арцисштрассе с землей?
*
В небольшой комнатенке на Рю де Монсо, 16, в Париже Бертольт Брехт и Грета Штеффин сидят вдвоем и ищут спасительного решения. Брехт только что — в который раз — порушил всякие надежды Греты на их совместное будущее. После того как в Лугано, во время ее лечения на курорте и первых недель его изгнания, она забеременела, он вынудил ее избавиться от их общего ребенка. И вдобавок поведал ей, что осенью уедет в Данию, к жене и детям.
Этим испепеляюще жарким летом в Париже Штеффин очень много плакала, пока вместе с Брехтом работала над «Трехгрошовым романом» и поневоле расставалась с самой заветной своей мечтой. Но она безнадежно предана этому поэту, тот может делать с ней, что хочет, она всё равно будет жадно ловить каждое слово с его уст, цепляясь за любую соломинку надежды. Неодолимая страсть влечет ее к нему, пока он скитается по Европе. И вот, в начале сентября, когда он приезжает в Париж, она, к примеру, седьмого числа запишет в карманном календарике: «Приезжает? Один? Ко мне?» Судя по всему, седьмого он не приезжает, потому что восьмого числа в том же календарике значится: «Мне ужасно грустно». Но два дня спустя, в воскресенье, десятого, Брехт объявляется, и в календаре у нее нежно записано только одно слово, его прозвище: «Биди».
Вот уже два года длится эта аmour fou[91] между знаменитым поэтом и драматургом и берлинской девчушкой с трогательными косичками, уроженкой рабочих окраин, которая воплощает для него идеал пролетарской чистоты, классовой борьбы, будущность — и женскую страсть. В самом начале их романа он заставляет жену, Хелену Вайгель, давать его новой подруге уроки сценической речи, чтобы Штеффин могла играть в его пьесах, и даже поселяет ее в их семейной квартире, хотя она уже стала его возлюбленной, а вдобавок еще и туберкулезом больна — да, Брехт не только от любовниц требует невозможного.
Штеффин, как, пожалуй, ни одна из бессчетных и покорных сотрудниц Брехта, вдохновляет его сразу по трем направлениям: а именно, по части эротики, в лексически-стилистическом ключе и в плане классового самосознания. Сонеты, которые они в эту пору посылают друг другу по почте, полны страстной чувственности и сомнамбулической поэзии, причем с обеих сторон. И вот теперь Брехт и Штеффин сидят в комнатенке в Париже, он и вправду к ней приехал и только что в письме наврал жене Хелене, что ему якобы нужен полный покой, чтобы срочно закончить «Трехгрошовый роман». А еще ему для этого необходимо посоветоваться с Лионом Фейхтвангером и Арнольдом Цвейгом, которые обретаются в Санари-сюр-мер, вот туда-то он теперь из Парижа и направится, в полном одиночестве, разумеется. Грета Штеффин, которую он на самом деле берет с собой, не может поверить такому счастью. На одну, две, три недели ее Биди будет принадлежать только ей, — и всё это в теплом, ветреном климате Ривьеры, который так целебен при туберкулезе. Словно двое влюбленных подростков, они пакуют вещи в два чемодана и 17 сентября садятся в ночной поезд, Train Bleu[92], — на юг, к морю. Грета Штеффин проведет там самые счастливые дни своей жизни.
*
Волны новостей из Берлина и Санари доходят до Клауса с опозданием, зато обрушиваются с тем большей силой.
Он из Голландии приехал в Цюрих, чтобы побыть немного с сестрой Эрикой, без нее он чуть что, сразу теряет точку опоры. Но в Цюрихе его тотчас потрясает известие, прилетевшее срочным письмом от Фрица Ландсхофа, не предвещая ничего хорошего: «Скандал в издательстве Fischer из-за Sammlung, Берман плетет против нас интриги».
Клаус ошеломлен, в ярости он пишет гневное письмо Берману Фишеру: «Обо всём, что вы в эти решающие месяцы творите, судить буду не я; но вам пора бы осознать, что давление, которое вы сейчас оказываете на некоторых авторов, станет не только предметом нашего осмысления и обсуждения, — всё это войдет в историю литературы и духовной жизни».
Едва написав столь весомые слова, он уже должен торопиться в торговый дом «Глобус», где Эрика организует показ мод, а в промежутках между проходами манекенщиц исполняет свои песенки, как в лучшие времена «Перечной мельницы».
Перед солидным скоплением публики — несколько сотен человек — она в коротких перерывах между номерами импровизирует куплеты, внешне вроде бы вполне безобидные, но полные скрытых намеков: «Подстрелят лань / Зимы не пережить ей / Сразит бедняжку пуля на бегу».
Вскоре, когда родительские лани прибудут в Цюрих, дабы укрыться под ее опекой, она станет выступать куда смелее, теперь на пару с подругой Терезой Гизе. Преодолев невероятные препоны, она для новой версии «Перечной мельницы» снимет зал в гостинице с подходящим названием «Олени», показ мод там будет лишь чем-то вроде пролога. Да, неустрашимая, боевая Эрика уже отвоевала в Цюрихе плацдарм, а вот ее брат Клаус и здесь теряет почву под ногами. В тот день, 14 сентября, он пьет виски, не разбавляя, пока не напьется вдрызг. «Бродил один. Почти в беспамятстве по улицам. Перед Baur au Lac[93], еле ворочая языком, взял такси».
Но лишь на следующее утро, когда он в горьком похмелье проснется у себя в номере в отеле Engimatt, на него обрушится настоящая катастрофа: Клаус получает письмо из Санари, в котором отец не только уведомляет его, что всё-таки решил издавать «Иосифа» в Берлине, но и объясняет, что ему, увы, пришлось публично отозвать свое согласие на сотрудничество с журналом Sammlung. Он надеется на «ваше, непреклонных антиоппортунистов, снисхождение».
На это Клаус, без всякого снисхождения: «...гнусный сюрприз, его вторая телеграмма Фишеру, его публичное отречение от Sammlung». Вдобавок и Рене Шикеле, и Альфред Дёблин извещают Клауса о решении дистанцироваться от журнала ввиду его «агрессивного характера», оба они тоже авторы издательства Fischer, которое и принудило их к такому шагу. А в довершение всего приходит еще и витиеватый, многословный отказ от Стефана Цвейга, которому Клаус столько раз писал с просьбой что-то дать для журнала и который уже твердо обещал ему целых три материала.
Клаус Манн, издатель журнала Sammlung, пребывает в «скорби и смятении».
Его проект, которому он посвятил всё лето, в который вложил всю душу, теперь, из-за статьи его дяди и публичного отречения его отца стал чем-то вроде заразной болезни, от которой все в страхе бегут, как от чумы.
«Ни один из именитых, — с горечью подытоживает Клаус Манн, — ни один из тех, чье слово в сей судьбоносный час возымело бы значение и вес, не желает солидаризироваться с теми, кто решился на борьбу».
Волшебнику он отвечает, внутренне содрогаясь от ярости. В душе его всё кипит от горечи и сдерживаемого гнева.
Клаус Манн, преданный родным отцом, так и останется блудным сыном.
В автобиографии, да и просто в разговорах он, впрочем, это фиаско не упомянет ни словом. И 23 сентября в Цюрихе, как миленький, будет стоять на перроне, встречая поезд, на котором приедут из Санари родители.
*
Узнав о письме Бермана и попятном маневре отца, Эрика, как и опасалась Катя, просто пылает гневом. У нее в голове не укладывается: как мог Волшебник нанести такой удар ножом в спину собственному сыну, ее любимому брату?
И как мог он в мгновение ока забыть все советы и настояния из её августовского письма, едва только усилилось давление с другой стороны?
В нервном телефонном разговоре она напрямик выпаливает отцу: своим поступком он причинил Клаусу больше вреда, «чем когда-либо в самом идиотском невежестве смог бы сделать любой нацист».
Но больше всего ее возмущает — как она позже напишет брату — письмо Бермана Фишера ее отцу: «И эта мразь болотная смеет писать Волшебнику и позволяет себе распинаться о тебе и дяде Хайнерле в таком тоне, какого я, просто как ваш кровный родственник (не говоря уж о чем другом) никогда в жизни не потерпела бы».
На что отец всего-навсего отвечает:
— Нет, об Айси с ним говорить бесполезно.
