class="p1">Просто поразительно, с какой легкостью он от всего отмахивается. А Берман Фишер, похоже, от страха совсем голову потерял и, видимо, считает, что все эмигранты должны помалкивать в тряпочку, лишь бы он и дальше мог спокойно руководить в Берлине своим издательством.
И Миляйн тоже вряд ли бы ее поддержала, нет, «верховный мамин суд» встанет на сторону отца. И Голо, к сожалению, малодушно промолчал (о том, что сопротивление сверхотцу он давно уже оказывает у себя в дневнике, пока что, разумеется, никому не известно).
Да, Эрика возмущена отцом, как, пожалуй, никогда прежде. Но и ей это не помешает 23 сентября, как миленькой, с приветливой улыбочкой стоять на перроне в Цюрихе, встречая поезд, на котором приедут из Санари родители.
*
В середине сентября Готфрид Бенн пишет наиновейшей своей возлюбленной Кэте фон Порада в Париж: «Новая, тяжелая, можно сказать, прямо-таки свирепая атака на меня в очередном эмигрантском листке, согласно которому мне свойственны: коварство, низость, нехватка стыда, нехватка ума, низкий уровень, необузданная жестокость, — а сам я полупатологичен, полуподлец, истеричен, вызываю отвращение и т. д. О чем подробнее в другой раз. А пока только сердечные приветы и думы о вас».
Бенн ведать не ведает, что получательница его саможалостливых излияний, то есть Кэте фон Порада, этим летом стала одной из интимнейших подруг Клауса Манна, — того самого Клауса Манна, которого Бенн в «Письме литературным эмигрантам» в мае так яростно третировал. И который теперь, в первом номере своего журнала, расквитался с бывшим кумиром, опубликовав статью под названием «Готфрид Бенн, или Самоосквернение духа».
Очевидно, Кэте фон Порада ни одному из мужчин ничего не сказала. Просто постыдилась. Но Клаус Манн, несомненно, испытал бы некоторое удовлетворение, узнай он, насколько уязвлен был его падший герой безжалостностью его анализа.
*
В субботу, 16 сентября, Меди и Биби дают концерт внизу, в гавани, в ресторанном зале Hôtel de la Tour. Вместе с ними будет играть приехавший отдохнуть на море виолончелист Вернер Ландсхоф, племянник Самюэля Фишера и кузен Рут Ландсхоф. В программе Бах и трио Бетховена. После концерта бурное одобрение и дружные похвалы. Меди и Биби в знак благодарности получают цветы и шоколад.
После концерта, по пути домой, Меди говорит, что тоже, как Биби, хочет и дальше обучаться музыке. Но ее желание не находит поддержки у родителей. Это занятие для мужчин, говорит отец, ласково гладя Меди по головке. При всей любви к младшей дочери в вопросах выбора профессии в семействе Манн всё еще придерживаются понятий XIX столетия. Однако Меди упрямится, она не понимает, с какой стати женщинам нельзя быть музыкантами. Биби намерен поступать в консерваторию, уже в сентябре у него прослушивание. Но и Меди хочет того же. Уже на следующий день дома она на полчаса дольше положенного времени проводит за пианино, занимается.
Родители к необычным желаниям и чрезмерному рвению младшей дочки относятся с озабоченностью. И потому уже загодя запрашивают цюрихского психиатра, доктора Катценштайна, не согласится ли тот сразу после их прибытия в Цюрих посмотреть девочку на предмет этих странных проявлений.
*
Один из последних тихих летних вечеров в саду виллы La Tranquille. Младшие дети разбрелись по комнатам, отец отдыхает у себя наверху или с балкона смотрит на звезды, только Голо и его понемногу выздоравливающая мать еще сидят на веранде, она — допивая липовый чай, он — с бокалом вина. В саду ни ветерка, лунный серп застыл на небосводе, лишь откуда-то издали доносится иногда лай собак да изредка надоедливым писком извещают о своем опасном приближении комары. Катя и Голо лениво от них отмахиваются. Еще неделя, от силы две — и долгое лето кончится, и снова надо будет начинать треклятую упаковку вещей, не ради долгожданного прибытия домой, а к переезду на новое временное пристанище. Катя громко вздыхает. Голо бросает на нее долгий взгляд, и, вдруг заметив, как заострились, — возможно, еще и от бликов свечи — черты ее лица, тихо пугается: как же мама постарела за последние полгода. Изгнание сказалось на ней куда сильнее, чем на отце. Это страх так ее избороздил, думает Голо, страх из-за того, что творится в Германии, страх за родителей в Мюнхене, а теперь еще из-за грозящей ссоры отца с Клаусом. У нее и голос теперь звучит по-иному — печально, но будто сквозь гнев. И тут вдруг она его спрашивает, почти умоляюще:
— Когда же это кончится, Голо?
Его ответ:
— Боюсь, скоро это не кончится.
*
Ночью Голо донимают «свирепые, безумные кошмары, зловещую роль играют в них кое-какие помещения в мюнхенском доме». На следующее утро в Санари приезжает французский приятель Генриха Манна и Германа Кестена, вчетвером они с полудня почти до вечера проводят вместе время в разных кафе, среди немецких изгнанников, которые, едва успев приветливо поздороваться, тотчас дружно начинают кипеть от гнева. В этот день Голо осознает: долго пребывать в столь бессмысленной, заведомо никчемной роли и в таком окружении ему никак нельзя, надо как можно скорей подыскивать для себя другую роль и какое-то свое поприще, желательно во французской среде.
*
Томас и Катя совершают тур прощальных визитов в Санари. Сюрприз при прощании с братом: Генрих по-настоящему удручен, когда последний раз навещает их на их вилле. Чуть ли не со слезами на глазах говорит Томасу, как будет по нему скучать. И тот вечером запишет в дневник, что огорчением Генриха «по поводу нашего отъезда был… до глубины души тронут».
Когда Томас и Катя вместе с детьми начинают в Санари собираться в дорогу, Генрих и Нелли у себя в пансионе в Бандоле тоже принимаются паковать вещи, им неохота оставаться здесь последними осколками именитого семейства, и они по телефону уже забронировали себе номер в Ницце, в Hôtel du Louvre.
В эти сентябрьские деньки в Санари царит настоящий бум отъездов и приездов, в эмигрантское сообщество вторгаются визитеры из Парижа и курортные гости из Германии, — отнюдь не беглецы от режима, а просто желающие ухватить отпускной кусочек бабьего лета, то бишь бархатного сезона. Из таковых здесь, к примеру, Франц Байдлер, внук Рихарда Вагнера, а еще — вот так сюрприз — Вернер Хойзер и его жена, из Дюссельдорфа, родители того самого легендарного «Клаусика Хойзера», последней «мальчиковой» любви Томаса Манна, так скрашивавшей его сны совсем недавно, еще в июне в Бандоле.
Вот и Лиза Маркезани в последние дни, что остались семейству Манн в Санари, кажется, прониклась к ним особым доверием. Чуть ли не через день она приезжает сюда на чай, то вместе с Сибиллой, то одна, или встречается с ними в кафе внизу, на набережной. А однажды даже приглашает к себе, и у нее дома чету Манн ожидает негаданная встреча с Шарлоттой Вольф[94], только что бежавшей из Берлина, — она врач, а в Санари приехала вместе с подругой Хелен Хессель[95]. Лиза Маркезани даже не подозревает, что ее обожаемый Нори кочует в это время по отелям Ривьеры вместе с Дорис фон Шёнтан, которая прежде состояла в весьма близких отношениях со знаменитым мужем этой Хессель, писателем и переводчиком Францем Хесселем. Чтобы узнать всё это, Лизе достаточно просто расспросить свою гостью Шарлотту Вольф, — та, по слухам, всё про всех знает.
Все поселенцы, кстати, уже от нее в восторге — а пуще других Мария Хаксли, чьей близкой подругой та скоро станет, — ведь Шарлотта Вольф владеет высоким искусством гадания по руке. Все по очереди трепетно тянут к ней руки ладонями вверх, уповая на дискретное толкование линий своего прошлого и благоприятный прогноз по линиям будущего. Позже Шарлотта расскажет, что в тот теплый сентябрьский вечер в Санари и Томас Манн, и его жена Катя тоже с любопытством тянули ей под нос свои ладошки. Но что она там вычитала — это Шарлотта предпочла оставить при себе.
И от Томаса Манна мы ничего не узнаем об этой увлекательной вечеринке, потому что именно он опять испортил всю обедню: «По моему желанию мы ушли не поздно, в половине одиннадцатого, и еще успели дома выпить липового чаю».
*
Справедливо расценить молчание Томаса
