«А я лежу в гербарии, / Тоска и меланхолия» (АР-3-12), «Эй, тоска! Повремени!» /2; 379/, «Утоплю тоску в реке»
/2; 125/, «Не послать ли тоску мою к черту?» /2; 227/, «Я быстро ник, впадал в тоску»
/5; 380/, «Того гляди, с тоски сыграю в ящик» /3; 183/, «Скоро я от тоски околею»72, «Я скоро буду дохнуть от тоски» /2; 229/, «И умирал от скуки и тоски» /4; 218/, «Помереть от скуки! Голосуйте» /2; 363/, «Всё в прошлом — я зеваю от тоски» /2; 245/, «Глотал упреки и зевал от скуки» /5; 267/, «Подохнешь от скуки, а выхода нет» (АР-9-121), «Я страшно скучаю, я просто без сил» /4; 91/, «Я никну и скучаю» /5; 78/, «Ну, а я сидел, скучал, как в самый гнусный понедельник» /1; 124/, «С тех пор заглохло мое творчество, / Я стал скучающий субъект» /1; 52/, «Несправедливо, грустно мне, но вот…» /2; 82/, «У кого на душе только тихая грусть…» /2; 604/, «Грущу я в сумерки и в новолуние» /2; 139/, «Грустно / Вино мерцало, / Пусто / На сердце стало» /2; 223/, «Я ликом грустнею / И чревом урчу» /5; 104/173, «Спросят “Что с тобой?” — леплю: / “Так мол, сплин”» /2;
571/ (а глагол «леплю» встретится и в ранней редакции «Палача», 1975: «Я нахально леплю, / Сам себя сатаня: / “Я не очень люблю, / Когда душат меня”»; АР-16-192).
И трагический конец поэта объясняется во многом тем, что он взял на себя людские печали и не выдержал их груза: «Шут был вор: он воровал минуты, / Грустные минуты тут и там. <.. > Он у нас тем временем печали / Вынимал тихонько из души. <…> Крал тоску из внутренних карманов / Наших душ, одетых в пиджаки. <.. > Он смешного ничего не делал — / Горе наше брал он на себя. <.. > Первый клоун захлебнулся горем, / Просто сил своих не рассчитав» («Енгибарову — от зрителей», 1972). Подробнее об этом стихотворении мы поговорим в следующей главе.
Вместе с тем для Высоцкого были в равной степени характерны и радость, и печаль: «Как все, мы веселы бываем и угрюмы» («Песня Бродского), «Птица Сирин мне радостно скалится <…> А напротив тоскует, печалится, / Травит душу чудной Алконост» («Купола»). И избавляется поэт от своих печалей и бед традиционным для России способом: «Мы беду-напасть подожжем огнем <…> Меду хмельного до краев нальем / Всем скучающим и скукоженным» («Скоморохи на ярмарке»), «А беду, черт возьми, / Ты запей, задыми» («Расскажи, дорогой»).
***
В «Двух судьбах», сбегая от Кривой с Нелегкой, лирический герой фактически пытается убежать от самого себя. И побег здесь как будто бы удается, но победа эта фиктивная, поскольку от себя не убежишь, хотя лирический герой предпринимает такие попытки постоянно: «Я от себя бежал, как от чахотки» («Я уехал в Магадан», 1968), «Не послать ли тоску мою к черту? / Оторвите меня от меня!» («Я скольжу по коричневой пленке…», 1969), «Я снова — сам с собой, как в одиночке. / Мне это за какие-то грехи!» («Песенка плагиатора», 1969; черновик /2; 510/), «Болтаюсь сам в себе, как камень в торбе, / И силюсь разорваться на куски…» («Я не успел», 1973), «Дразня врагов, я не кончаю / С собой в побеге от себя» («Мне скулы от досады сводит…», 1979). А в фильме «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» (1976) Ибрагим Ганнибал, которого играл Высоцкий, произносит такие слова: «Нет у человека врага злее, нежели он сам. Да, от недруга можно укрыться, а от дури своей куда скроешься?».
Хотя тоска склоняет героя к самоубийству: «Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет», — он прибегает к хитрости — вместо того, чтобы самому броситься в омут, бросает туда свою тоску: «Утоплю тоску в реке» (позднее ему так же удастся избавиться от Кривой и Нелегкой, которые «от досады, с перепою там и сгинули»™; но если от судьбы-тоски можно избавиться таким способом, то от власти нельзя, — как сказано в черновиках «Баллады о любви», 1975: «…Ведь Ложь и Зло, увы, не утонули» /5; 322/), либо заменяет самоубийство побегом «от себя»: «Я повода врагам своим не дал — / Не взрезал вены, не порвал аорту. / Я взял да как уехал в Магадан, / К черту!» («Я уехал в Магадан», 1968).
Однако в ряде случаев он и сам бросается в омут: «Нас тянет на дно, как балласты» («Марш аквалангистов», 1968), «С головою бы в омут — и сразу б / В воду спрятать концы, и молчок!» («Копошатся — а мне невдомек…», 1975; АР-2-204), «В прорубь надо да в омут, но сам, а не руки сложа!» («Снег скрипел подо мной…», 1977), «И в омут головою я» («Общаюсь с тишиной я…», 1980 /5; 586/), «Мне — хоть щас на глубину!» («Здравствуй, “Юность”!..», 1977), «Бросаюсь головою в синий омут» («Реальней сновидения и бреда…», 1977), «Упрямо я стремлюсь до дну…» (1977).
В песне «Камнем грусть висит на мне…» герой планирует утопить в омуте тоску, тянущую его к самоубийству, и поэтому говорит: «Ты меня не дождешься, пет-
174 В черновикеесть ввррант: «С^ттиооскдд перепою…»(АР-1-6), — что ещеббльшеууиилвветсходдтто с песней «Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет».
ля!»[2589]. Пытается он оттянуть самоубийство и в «Песне конченого человека» (1971): «Лежу — так больше расстоянье до петли». Однако в 1972 году все же решает свести счеты с жизнью: «Билеты лишние стреляйте на ходу: / Я на публичное повешенье иду. / Иду не зрителем и не помешанным — / Иду действительно, чтоб быть повешенным, / Без палача (палач освистан) / Иду кончать самоубийством» («Свечи потушите, вырубите звук…»), и не отказывается от такого намеренья позднее: «Неужто старею? / Пойду к палачу. / Пусть вздернет на рею, / А я заплачу» («Песня о Судьбе», 1976), «…зарежусь — снимите с ножа» («Снег скрипел подо мной…», 1977). Последний мотив в одном из более ранних стихотворений был вызван «моральным похмельем» («У меня похмелье от сознания, / Будто я так много пропустил»): «Так что ты уж сделай дело доброе, / Так что ты уж сделай что-нибудь. / А не то — воткну себе под ребра я / Нож — и всё, и будет кончен путь!»76 («Ядовит и зол, ну, словно кобра я…», 1971).
Высоцкий действительно
